Чёрное сердце 3 часть

— Мм, — протягивает каркающим голосом совершенно лысая коротышка, — лакомые гости попались. — Шипя, со смаком облизывает окровавленную пасть раздвоенным как у змеи языком.

— Не переусердствуйте, сестрицы, — выпрямляется статная дочь Суккубус, которой до этого момента не видел. Она была бы красоткой, — подтянутая, высокая, длинноногая, — если бы не отсутствующая голова... Точнее, эта часть тела между ключицами, а вернее, меду округлыми полными грудями. — Это лакомство лечебное, заживляющее. Убивать нельзя. Сделает нас прекраснее, чем мы есть и тогда, возможно, мама нас полюбит, — последняя фраза слегка вводит в ступор. Удивительное дело, никогда бы не подумал, но каждому чудовищу хочется любви. Будто в подтверждение слов безглавой сестры, монстры на глазах преображаются в симпатичных девушек...

Быть того не может! Они питаются, чтобы стать прекрасней. Кхм... по сути мало чем отличаются от земных женщин, за красоту готовых на любые безумства и зверства.

Что с них взять?!. Женщины!..

Шевелю головой — получается плохо, но подбородком чувствую что-то прохладное, гладкое, твёрдое, выпуклое... Камушек? Корень дуба? Робкая надежда свербит назойливей. Вновь раскрываю глаза и силюсь рассмотреть, во что утыкаюсь. Скашиваю взгляд, но тщетно. Подбородком через 'не могу' подкатываю к носу. Носом придвигаю выше...

Бутылёк!

Чуть не давлюсь счастьем, из горла даже радостный клокот вырывается. Вот только, чем разбить? Обо что?.. Безрезультатно выискиваю любую твердь. Твою мать! Пробка вбита глубоко, подцепляю, как получается. Тяну — никак, зато под зубами мерзко хрустит, хотя по ушам бьют другие, куда более страшные звуки — довольное смакование, постанывания, урчания Стригов.

Что, если... Мысль сумасшедшая, шальная. Стекло никогда не ел, не грыз и даже на зубок не пробовал, но это единственный выход. Машинально сжимаю челюсти и раскусываю стекло — оно с веселым хрустом подаётся. Во рту сладость с привкусом металла. Сплёвываю, что осталось от бутылька и певуньи, хотя ещё некоторое время харкаюсь осколками. Заворожено смотрю на монстров, Ксафана. Секунды тянутся — упорно жду... Чего?.. Хрен знает. Бурной реакции. Визга, писка, любого звука, от которого всех скрючит, в том числе и меня, но нет ничего... Уже надежда тает, готов взреветь в голос.

Бл... Да что же делать?

Озаряет, точно обухом по голове: стекло!.. Чего валяться? На меня не смотрят, тело слушается всё лучше. Пора действовать самому. Извиваюсь, словно гусеница, по дурости упавшая на спину. На миг забываю о других — уж больно сложно гимнастическое упражнение, как вдруг поляну заполняет истошный многоголосый визг. Испуганно воздеваю глаза на Стригов и чуть мешкаю: некогда уродливые, а теперь уже симпатичные женщины, затыкая уши, катаются по земле. Лица искажены гримасами боли.

О, чудо! Ксафан жив — его тоже плющит, правда, от чего, так и не понимаю.

Усиленно продолжаю извиваться. Долго, нудно, выворачивая суставы — кости хрустят, жилы скрипят, с глухим рыком, сквозь стиснутые зубы, будто прыжок на скакалке, умудряюсь связанные руки перетащить через ноги вперёд. Хрипя от натуги и боли, нащупываю стеклышко и методично избавляюсь от верёвок. Окровавленными пальцами отбрасываю путы и на неверных ногах поднимаюсь. Ощупываю себя. Выдёргиваю из затылка небольшой дротик и ещё один, еле дотянувшись до лопатки.

Дупло! 'Дыхание Морфея' в дупле! Бросаю взгляд на угрюмое дерево. Как сомнамбула плетусь к нему — нужно добыть бутылёк, и даже цепляюсь за нижний сук, но также машинально разворачиваюсь, иду к Ксафану. Твою мать! Не могу его бросить. Заваливаюсь рядом, проверяю на вменяемость. С этим тяжело — пасти в пене, залитые кровью глаза навыкате, по телу раны от клыков чудовищ. Грудь вздымается едва ли — псина явно на последнем издыхании.

— Держись приятель! — цежу сквозь зубы, голосом смутно похожим на мой. Вновь поднимаюсь и лавирую мимо катающихся по земле визжащих Стригов, точно алкаш по дороге между ямами. На меня не смотрят, да куда им в таком состоянии? Из глаз бегут алые слёзы, из ушей, по ходу дела тоже, потому что по ладоням, которыми закрываются, текут багровые ручейки. Запинаясь, бегу к месту, где валялся. Ползая, выискиваю листок певуньи. Сложно, если учесть, что до этого валялся здесь, не задумываясь, понадобится ли растение в дальнейшем. И ко всему прочему, прибавляется нарастающий в голове всё сильнее звон. Такой пронзительный, что мозг медленно закипает.

Встряхиваю головой, прогоняя настойчивый звук, но он только усиливается. Чёрт! Вот оглушение и до меня добирается.

Нужно спешить!

Поднимаюсь и на заплетающихся ногах бегу к Ксафану. Если скормить лист псу, ему полегчает, но тогда время вообще не будет. Стриги очухаются, и нам несдобровать. Остаётся надеяться, что животина из-за наркотика придёт в себя раньше. В голове уже колокольный набат. Так и хочется зажать уши, чтобы не слышать 'бом-бомов'. Словно подкошенный падаю рядом с мордами на колени. Зверь обездвижен.

Нет... Нет. Нет!

От ужаса немею. Рьяно мотаю головой, возвращаясь к реальности. Не дам сдохнуть Ксафану куском мяса! Ну уж нет!

Сделаю всё, что могу, даже если это мне будет стоить жизни!

Так, Ксафан жевать не сможет. 'На автомате' саднящими пальцами запихиваю лист в рот. Механически разжёвываю, хрустя грязью и выплёвываю на ладонь. Пальцами подхватываю часть и на силу запихиваю ближайшей голове в пасть: стараюсь намазать язык, как можно глубже к горлу — хоть сглатывающий рефлекс, может, сработает. Методично проделываю тоже с остальными.

Жду... мучительно долго, если учесть обстоятельства, в которых нахожусь.

Ощущаю облегчение, бой в мозге сменяется на звон, а вскоре вообще стихает. Я пожевал — мне легчает... Утыкаюсь лбом в лоб одной из морд:

— Прошу, не умирай... — удушливо молю не то хрипом, не то гортанным клокотом, на сердце сжимаются невидимые ледяные щупальца. — Прошу... — заклинаю с чувством.

Точно получив разряд тока, голова пса дёргается, кровавые глаза распахиваются, ловя меня на прицел обезумевшего, ничего не понимающего взгляда. Отшатываюсь. Каждая морда поочередно поднимается, смачно чихает волной. Отползаю, через силу поднимаюсь. Ксафан, также пошатываясь, воздевает себя на лапы — правда, получается ни с первой попытки. Шагает, вновь падает, опять встаёт...

Взгляд осмысливается, смягчается. Пёс коротко скулит, мотает головами.

Нервно оглядываюсь — Стриги больше не визжат, но ещё извиваются, корчась в болезненных судорогах. Чёрт! Время на исходе. Бегу к дереву. Будто робот забираюсь наверх. Вытаскиваю из дупла бутылёк. Чуть больше предыдущего, округлей, внутри голубо-серебристый не то дым, не то свет. Пробка забита так глубоко, что единственный способ открыть — то же разбить. Жаль, верёвочки нет. Бережно стискиваю в кулаке, спрыгиваю на землю и зову Ксафана, уже вылизывающего себя:

— Давай, малыш, не тормози! — голос предательски хрипит, дрожит. Ноги подламывают, но упорно бреду прочь. Рядом тяжело сопит Ксафан. Сейчас на него не взобраться — пёс и так без сил.

В прострации, наугад продираюсь через густые ветви дубов, как назло, уплотнивших ряды. Пару раз теряюсь в реальности, но каждый раз открывая глаза, понимаю, что двигаюсь. Недалеко слышу хрипы зверя. Рваные, шумные. Ксафан не отстаёт — молодец. Видать, понимает: упадёт — и мне и ему — конец!

Запинаюсь, судорожно хватаюсь за ближайший сук, но завалиться не даёт грубоватый хват, весьма болезненно сомкнувшийся на плече. Взвыть не успеваю, точнее, звук застревает в глотке. Ускользающим сознанием улавливаю: одна из голов Ксафана меня в раз закидывает на свою мохнатую спину. Непослушными руками обхватываю спасителя и прижимаюсь к шее, вновь проваливаясь в небытие.

В кромешный Ад возвращает истошный визг, настигающий с устрашающей скоростью. Позади трещат деревья, нарастает гул, вибрирует земля.

Ксафан нет-нет, да и запинается, нещадно хрипит от усталости, с пастей срывается желтоватая пена.

Над деревьями пролетает крылатая тень, Ксафан успевает схорониться под густой кроной ближайшего дерева. Чуть отдышавшись, мчится дальше. Крики неумолимо приближаются, стриги наступают на пятки. Молюсь про себя, нервно оглядываюсь — тёмные пятна-преследователи мелькают между, как назло, проредивших дубов. Всё чаще попадаются голые поляны, а пса заносит с той же периодичностью. Уже хорошо различаю охотниц.

— Крепись, малыш. Ты у меня лучший, — подбадриваю с жаром, трепля ближайшую голову, и обречённо кошусь назад. Ужасаюсь нечеловеческой скорости демонесс, гибкости и изворотливости. В руках поблескивают длинные духовые трубки, на ляжке каждой из сестёр чехол-кобура. Стреляют на бегу, но нам с Ксафаном везёт — дротики пролетают рядом, ни разу не зацепив. Зверь интуитивно уворачивается, юркает из стороны в сторону, спасая нас от очередного свистящего града. Сам не отстреливается — полагаю у него тоже силы на исходе, а плевание огнём — отнимет последние.

Уже вижу окончание леса — шестого круга, и начало седьмого. Деревья расступаются, открывая голую каменистую равнину, сужающуюся до извилистой 'змеи', но не успеваю порадоваться — в предплечье впивается острие. Миг — и ещё одно вонзается в бедро. Молния боли проносится от макушки до мизинцев ног. Наступает знакомое чувство онемения — безвольной тушкой утыкаюсь в шею Ксафана. Лишь вожу беспомощно глазами, с тоской рассматривая тёмные пласты суровой горной породы, и жадно прислушиваюсь к летящим звукам — под лапами пса хрустят камушки. А ещё... совсем рядом демонессы. Настигают, будто загонщики дичь: эгегекают, повизгивают. Злобный крик:

— Добей тварей! — остаётся позади, переходя в досадующий плач-рык: — Не-е-ет!

Мы стремительно вырываемся на широкое каменное плато и, не сбавляя темпа, удаляемся от дубовой рощи. Не успеваю выдохнуть: оторвались, прошли! — обрушивается новый дождь из дротиков. Пёс, жалобно взвыв, запинается. Одна голова обездвижено свисает. Его нещадно ведёт, лапы подламываются, и так, не одолев крутого подъёма, острием уходящего вдаль, летим в непонятно откуда взявшуюся пустоту...

Желудок прилипает к глотке, кишки стягивают в тугой узел. Прощаюсь с жизнью, ищу слова приветствия смерти — ухаю вместе с Ксафаном на твердь. Обездвиженным куском плоти скатываюсь на землю — кости возмущено хрустят, из горла вылетает болезненный ох. Одинокий скулёж пса, сорвавшийся на выдохе, робким эхом отражается от каменных стен и умолкает. Зверь шумно хрипит, но не двигается. Что с ним? Даже не могу сказать — не вижу. Мы в полной темноте. Ощупать тоже не в состоянии — снова парализован.

В отчаянье закрываю глаза и проваливаюсь во мрак.

Глава 18.

Когда очухиваюсь, слабо шевелюсь — тело ещё плохо слушается, но уже отхожу. Удивительно, недружная со мной собственная рука ещё судорожно стискивает бутылёк. Облегчённо выдыхаю — не потерял. Какое счастье!

Скрипя зубами, долго мучаюсь, но выдёргиваю из предплечья дротик. Ещё мучительнее ищу на бедре. Обессилено роняю. Глаза постепенно привыкают к темноте — мы в яме, но виден проход вглубь. Наверх Ксафан точно не взберется, слишком круто и полого, даже мне в моём состоянии будет весьма проблематично вскарабкаться, а вот дальше идти — можно...

Дотошно изучаю пса, выдергивая все дротики из его тела — грозный зверь как-никак, а не ёж. Проверяю: жив ли и когда убеждаюсь — жив, с минуту валяюсь рядом. Бросать друга не буду... не могу... не по мне. Он мне вон сколько раз жизнь спас. Никого преданней не видел — ведь уличить в корысти пса — бред.

Интересно, сколько ждать, когда Ксафан очухается? Он изнеможён, накачен парализующим средством. Ему срочно нужны лекарства и пища! Доктор — он себе сам, но для этого его необходимо поднять на лапы. Охотиться я не в состоянии, иди в поисках еды — тоже. О, ловушка! Силясь, нащупываю часы, но вовремя одёргиваю пальцы — нельзя так рисковать. Мне не поймать демона, зверю — тем более. Твою мать, что же придумать?.. Хоть глоток крови, она для пса, как для меня — вода.

Хм... Очередная глупость. Лихорадочная, безотчётная, дикая. Засовываю руку в ближайшую пасть, резко чиркаю об острый клык, стараясь порезать ладонь как можно глубже. Сжимаю кулак, со всей силы, на которую способен. Жду несколько секунд, ощущая: по коже бегут тёплые змейки крови.

Твою мать! Сам истощен. Меня покидает жизнь, с каждой потерянной каплей крови. Сейчас и от мухи не отобьюсь, не то, что сражаться против Бельфегора. Подкармливаю вторую голову Ксафана. Цепляясь за ускользающее сознание — третью. Плавая будто в тумане — четвёртую... Последнее, что слышу — приглушенный звон упавшего бутылька на каменный пол. Вырубаюсь...

Как же тошно! Рвотный ком поднимается по пищеводу — сгибаюсь, заходясь желчным кашлем. Разлепить веки не получается — слабость такая, что жаждешь сдохнуть, чем полутрупом валяться. Нащупываю бутылочку с 'дыхание', подгребаю. Кое-как по стеночки воздеваю себя на ноги — перед глазами пляшут тёмные кляксы, на голову давит тяжесть. Через не могу, плетусь немного вглубь ямы. Так, глянуть, что поблизости. Ксафана не брошу, но проверить, где находимся, лишним не будет.

Некоторое время бреду, пока не выхожу из... пещеры. Оказывается, был не в яме, а пещере! Раскинувшаяся картина пугает и восхищает одновременно. Чёрно-каменистая узкая дорога-хребет уходит к линии горизонта: юркая, вдалеке сливающаяся с кровавыми водоёмами, между которыми пробегает. Багровые реки кишат душами, но выбраться грешникам не удаётся. Во-первых, уж больно высоко единственный спасительный хребет, хотя на стенах местами виднеются одинокие фигуры, умудрившиеся вскарабкаться подобно скалолазам, а во-вторых, над ними летают, уже знакомые по первому кругу демоны — тени. Огненными трезубцами пронзают самых прытких, забравшихся выше остальных и скидывают обратно в кашу из душ.

Обессилено прислоняюсь к каменному проёму пещеры. Жаль, бурлящее месиво из тел так низко. А то бы, промокнул брюки, да Ксафана накормил. Эх, нам еда не помешает или как вариант — купальня 'Бога', которую охраняет Бельфегор. Измученно съезжаю на землю, даже на шумный выдох не хватает. Прикрываю глаза — всего секундочку посижу, только переведу дух и буду готов...

Зависаю в невесомости и сумраке, поглощающих всё больше...

Меня толкают, по лицу прогуливается шершавая влажность. Нехотя поднимаю веки и не сразу понимаю на что смотрю... С трудом фокусируюсь — много глаз. Кровавых, глядящих с обожанием и преданностью.

— Привет, — хриплю на последнем издыхании. Во рту режущая сухость, губы онемели, язык едва шевелится. — Дружок...

На вид — неплох. Видать, оклемался. Хорошо! Значит, моя кровь, хоть на что-то пригодилась!

Ксафан с дотошной щепетильностью облизывает меня сиреневыми языками. Увернуться не получается — опять не владею телом. Отличие только, когда не двигался от яда на дротиках — плоть вообще не ощущал, а сейчас чувствую неподъёмную тяжесть.

Умираю... Нет, я не против — заслуживаю. Нет, не злюсь — счастлив, что использовал любой шанс найти Витку. Не жалею — делал всё, что от меня зависит. Нет, не пеняю на неудачу — рву жилы до последнего, и фортуна ко мне благоволит как никому, ведь я уже на седьмом кругу, осталось чуть-чуть...