Черный завет

Последнюю ночь она поддерживала огонь, пытаясь согреть тело, уже не хранящее тепло. А утром Ладимиру стало хуже. Он часто-часто задышал и в груди его заухало, забулькало. Он открыл глаза и сухие губы шевельнулись.

-Ты... здесь.

Она не узнала звука его голоса. То был не человеческий голос, а прощальный треск старого-престарого дерева, уставшего от собственной жизни и мечтающего о смерти.

-Жаль, — выдох, — что не брат... тебе, — он кашлянул и струйка крови потекла по подбородку. — Я... Истину... хорошую... тебе.

Он закрыл глаза. Из-под опущенных век выкатились слезы.

Потом он замолчал. Его дыхание прервалось и в какой-то момент Доната решила, что он умер. Но он судорожно вздохнул и тогда она не выдержала.

Сердце ее разрывалось от чужой боли. Кусая губы до крови, Доната вышла из шатра и села в траву. Она кляла себя за то, что оказалась слабачкой: сил не хватило на то, чтобы проводить его в Небесную Обитель. Но вернуться и смотреть на то, как он умирал, она так и не смогла себя заставить.

Пятна света, бродившие по траве, добрались до поваленного дерева и вдруг непостижимым образом соткались в нечто, похожее на согбенную фигуру старца.

Доната безучастно смотрела на то, как серый балахон, из-под которого выглядывали босые, похожие на корни ступни, обретал очевидность. Она разглядела оборванные нити, что торчали из дыры на плече.

Он был стар. Заросшее седыми космами лицо, оставляло свободными от волос лишь темные провалы глаз. В которых, нет-нет, да и вспыхнет короткая обжигающая искра. Сквозь высохшую кожу на руках, покладисто лежащих на коленях, просвечивали темные вены, как прожилки на листе, сброшенном к зиме.

Доната отвела усталые глаза в сторону и забылась. Взгляд ее, уставленный в одну точку, остановился. Ей был неинтересен Дед, неинтересны его глаза и морщины. Ее совершенно не волновала его привычка появляться из ниоткуда, как равно и то, зачем он здесь появился. В то время как там...

Она сжала губы, чтобы не застонать. Дважды в лесу умирали близкие ей люди, и дважды лес безропотно их принимал. Ей было не до старца. Но она узнала его. Да и кто не узнал бы Лесного Деда? Он приходит с первой сказкой и ночными страхами, а уходит с легендами об Отверженных и первой любовью.

-Узнала, что ли? — скрипнул Дед. Да так душераздирающе, что она вздрогнула. Хоть и ждала невольно, что его голос окажется похож на скрип давно не мазаных дверных петель.

-Здоровья тебе, Лесной Дед, — машинально повторила Доната слова, которыми мать начинала любую сказку.

Было время, Деда боялись, его почитали, о нем заботились. В каждой деревне на окраине стоял домик. Утром местная знахарка приносила еду, задабривая скорого на расправу Деда. Захочет — будет в деревне достаток. А не захочет — так вполне может так статься, что и от самой деревни останется одно пустое место, а все в болото уйдет. В то время у Деда в лесу были глаза и уши — Кошки, любимицы. Но в тех пор все изменилось и последнюю Кошку, ту, которую Доната звала матерью, похоронила она в лесу. И не помог Дед, не защитил последнюю дочь свою.

Осознав все это, Доната вскинула на Деда злые, непокорные глаза. Так за что же она здоровья ему желает? Чтоб тебе здоровья желали — заслужи сначала. А если живешь сам по себе, так и живи — обойдешься без незаслуженных пожеланий!

-Изгадили Лес, хуже некуда, — вперил в нее долгий взгляд Дед и эхо сухим треском долго перекатывало его слова. — Тащат всякое... нечистое.

Она почему-то решила, что он говорит о Ладимире.

-Он хороший! — оглушительно крикнула Доната, но Деда не напугала. — Он самый лучший человек! А ты...

-О человеке разве речь? — удивился Дед и мохнатые брови взлетели вверх. — О человеке и речи нет. Ты!

Длинный как сухая ветка палец вытянулся в сторону Донаты.

-Потому и Лес пропал, что такое с собой носите!

-Ничего я не ношу! — огрызнулась Доната. Он еще думает ее упрекать! Хватит с нее упреков!

-Вот и мать твоя так говорила, — протяжным скрипом ответила старая ель.

-Моя мать... моя мать, — от обиды Доната растерялась. — Да она любила тебя! Любила! А чем ты ответил ей на любовь? Чем отплатил?

-Раздухарилась... Смотри, лес подожжешь. Ты о какой матери речь ведешь?

-О той самой. О единственной. Не было у меня другой.

-Знаю я, про кого говоришь. Ты на себя много не бери, девка. До Кошки далеко тебе, как иному дураку до человека умного. Кошка... мать... туда же. Это твоя мать с демонами якшалась, да порчу на Лес и навела! Вот все мои дочери и померли. Все твоя мать — успеть бы дотянуться, собственными руками бы...

С внешностью согбенного старца, по мере того как он говорил, стали происходить перемены. Плечи разогнулись, спина выпрямилась, а колючее лицо в космах седых, торчащих с разные стороны волос, выросло, наплывая на Донату. В бесцветных глазах замерцали недобрые искры, а вдруг обнаружившийся в поросли волос крючковатый нос вырос до размеров огромного птичьего клюва. Лицо его, перекошенное от долго скрытой и теперь проявившейся ненависти, было отвратительно. Лесной Дед дрогнул, и вслед за ним содрогнулся Лес. Даже Гелион поспешил спрятать свой лик, то ли от страха, то ли от неприятия. Вечер, такой же безрадостный, как сам Дед поспешил накрыть лес серым покрывалом.

Но Доната осталась безучастной к тому, какой давней ненавистью упивался Дед. Ее чуткий слух уловил за колючим занавесом хриплый вздох Ладимира. И тогда ей стало страшно. Сейчас, пусть некоторое время спустя, но Ладимир уйдет. Уйдет, как ушла мать. И она останется наедине с целым миром. И гадким Дедом.

-У меня была одна мать, — затосковала Доната, — Рогнеда. Просила передать привет тебе... если увижу.

-Рогнеда, — филином ухнул Лесной Дед.

И стало тихо. Молчали птицы в кронах деревьев. Смолк ветер, бродивший в густой листве. Так тихо не было даже в подземелье, в колодце Наказания. На миг Донате, не спускающей глаз с круглого могильного камня, показалось, что Дед исчез. Но не просто исчез, а забрал с собой лес. Она встрепенулась, но все было на месте. Даже Дед.

-Дочь моя, Рогнеда, — жалко скривился Дед. — Я знал, девка, что она тебя пригрела. Я ведь... врать не буду, убить тебя хотел, когда мать тебя сбросила. Но Рогнеда не позволила. Да... А теперь... Как Кошки мои умирать стали... Не смогли больше оборачиваться — крутила их сила страшная, кости ломала и кожу рвала... Рогнеда дольше всех прожила. Из-за тебя. Боялась за тебя очень, что убью я тебя, если ее не станет. Зря боялась... Да ладно. Должник я теперь твой. Дочку мою последнюю похоронила... Долги отдавать буду. Давай человека твоего посмотрю. Можно ли помочь еще... А то пока разговоры говорили, — Лесной Дед вдруг хитро прищурился и глаз не стало, — он уже того. Тащи сюда.

Что-то мимолетное коснулось обнаженных чувств Донаты, что-то забытое и давнее. Но неожиданно для себя она подхватилась и кинулась в колючий полог. Тащила на свет умирающего Ладимира и за шорохом, за шумом пыталась лишить себя возможности прислушаться к тому, жив ли он еще, или все уже кончено.

Лесной Дед легко поднялся с поваленного дерева и подошел к Донате — трава не пригибалась под его весом. Скрюченными пальцами он коснулся Ладимира и тень легла на белое лицо.

-Чуть не успели, — шевельнулся дед и у Донаты птицей забилось сердце. Но дед имел в виду другое. — Еще поговорить бы — и спасать некого было бы. А так... раз обещал — сделаю. Долг отдам.

Сгорбленная спина разогнулась. Дед прощально махнул рукой, повернулся и медленно заковылял прочь.

Полными так и не пролившихся слез глазами, Доната смотрела на то, как полы обтрепанного балахона цепляются за колючие стебли травы. Она не стала кричать, просить, ругаться. Надежда вместо сладкого гриба обернулась в руках ядовитым горчаком. Так бывает.

Так всегда бывает.

Доната закрыла лицо руками. Она не хотела видеть мир, в котором не будет Ладимира.

Руки она убрала тотчас после того, как поняла: она не одна.

На том месте, где только что сомкнулись ветви за спиной Деда, стояла Мара-морочница. Но стояла не той белолицей, полногрудой девицей, что в полную Селию смущает парней, уводит их в лес и пьет кровь вместе с жизнью. Стояла в худшем своем проявлении: с впалыми щеками, обтянутыми коричневой, как высохший пергамент кожей, дырой вместо носа и вытекшими глазами. Мара была старой — она умерла задолго до того времени, как родилась Доната. В разошедшейся на шее коже белела кость, на лысом черепе кое-где сохранились клочья седых волос. Обтянутые кожей кости, никогда не знавшие земли, прикрывало жалкое подобие истлевшей рубахи. Она была просто Марой. Потому что не морочила Донате голову.

Надо было бежать, молить, сопротивляться, но сил не было. Дальнейшее представлялось Донате легко: Мара выпьет из нее кровь. А всем известно, что это парни умирают и отправляются в Небесную Обитель, а девки после такой смерти сами становятся морочницами. Скитаются по лесу и губят доверчивых людей. Что ж. Если суждено им с Ладимиром соединиться только на краткий миг, что называется смертью — так тому и быть. А после, став Марой, вряд ли ее будет волновать та боль, что мучила при жизни

-Спасибо тебе, Лесной Дед, за доброту твою, — Доната криво улыбнулась, не сводя глаз с Мары. Хотела отвернуться, и не смогла: болезненное любопытство заставило ее разглядывать изъеденное червями уродливое лицо. — А Марой стану и ласку не забуду...

-Размечталась старуха девкой стать, — свирепо каркнула Мара и черные пеньки зубов показались в дыре рта. — В сторону иди. Я с ним буду... Как раз время...

Она ткнула черным пальцем в сторону неподвижно лежащего Ладимира.

-Не надо его, — беззвучно шевельнулись губы. — Пусть так умрет. Меня возьми.

Но Мара услышала.

-Я, девка, не только жизнь, но и смерть пью. Да... и смерть... пью...

* * *

"Куда мы идем?" — это был первый вопрос, который он задал ей, после того, как пришел в себя.

В то утро было пасмурно, но вдруг стало светлее. Нет, Гелион по-прежнему стыдливо прятался за низкими тучами, но озарила поляну радость, что вспыхнула на лице Донаты. И от радости, что нахлынула как зной в жаркий день и подкосила колени, она чуть не ответила так, как отвечала всегда. Но перед глазами встало безжизненное, запрокинутое лицо Ладимира, когда черная демоница держала его за горло, царапая острыми когтями тонкую кожу.

-В..., — только раз споткнулась она. И то потому, что боялась не за свою жизнь. А потому, что больше не хотела видеть как черные руки касаются белого тела. — В Гранд. Идем в Гранд.

Сказать, что он удивился, значило ничего не сказать. Вид у него стал, как у ребенка, которого несправедливо лишили любимой игрушки. Он долго смотрел на Донату. Неизвестно, что он прочел в ее глазах, но не сказал ни слова. Ни в тот день, ни на следующий. Ни через неделю. Но вел себя так, словно они изначально уговорились: он проводит ее в Гранд, и все — поминай, как звали.

Он быстро поправлялся. Буквально на следующий день после памятного события с Марой, он легко вздохнул, открыл глаза и спросил: куда мы идем? Доната от радости совершенно упустила, что за этим вопросом вполне может последовать и другой. Тот, на который она не успела придумать ответа.

-Как нам удалось спастись? Кто справился с Мусорщиком? Он убит?

Так прозвучало вслух, но его глаза сказали больше. Нет, его по-прежнему интересовал вопрос, как ему, мужчине, удалось остаться в живых с множественными переломами ребер. Но в гораздо большей степени его интересовал вопрос: как умудрилась выжить она, не получив ни одной царапины, исключая синяки на шее.

Она не нашлась с ответом. Сославшись на то, что для поддержания тепла необходимо срочно подбросить дров в затухающий костер, Доната стрелой вылетела из шатра. Занятая лихорадочными поисками приемлемого ответа, она углубилась в густой подлесок. Ветви хлестали ее по лицу, но боль, обострившая чувства, не привела к ответу. Бесполезные блуждания заставили ее остановиться у гнезда глухарки. Доната безжалостно согнала ее, справедливо рассудив, что глухарок много, а Ладимир один. Она аккуратно завернула теплые еще яйца в рубаху и пошла обратно.

Когда она вошла в шатер, без сушняка, но с яйцами, у нее сложилась впечатление, что она никуда не уходила. На его губах застыл прежний вопрос. А ответа у нее не было.

И тогда она ляпнула первое, что пришло в голову. В конце концов, истина крылась где-то рядом.

-Мусорщика убила я, — она не смотрела ему в глаза, и так было понятно, что она там увидит.

Ладимир не стал спокойно наблюдать за тем, как она занялась приготовлением добытых яиц. Вопросы посыпались из него, как горох из порванного мешка. "Как ты смогла? Ты не врешь? Мусорщика можно убить? Как мы очутились в лесу? Да скажи ты правду, наконец!"

Пришлось обстоятельно ответить на каждый. Прикрываясь, впрочем, слезящимися от пепла глазами — костер-то приводить в чувство кому-то надо? Как известно, болтовней не намажешь хлеб к обеду.

Да, Мусорщика убила она. Если, конечно, Ладимир помнит и от удара у него не отшибло память — один нож, который она метнула, попал точно в глаз. Второй раз она промахнулась. Когда Ладимир, непонятно в силу каких причин — не мог, что ли чуть подождать? — возомнил себя победителем, она метнула третий нож, также попавший в цель. Естественно, Ладимир этого видеть не мог. А жаль. Приятно, Тьма возьми, когда за твоей победой наблюдают. Так вот. Когда он, отброшенный ударом мощной лапы благополучно приземлился и тем самым снял с себя обязанности, присущие мужчине. Как это какие? Защищать женщин и детей...

Очень смешно. Нет, к детям она себя не относит...

А если он считает, что его болезненное состояние позволяет ему оскорблять ее, то...

Извиненья она принимает. У нее оставалось мгновенье, чтобы бросить последний нож — вот этот самый. Ладно, она разрешает его подержать, только аккуратней — легко порезаться. Нож вошел в глаз и Мусорщик в тот же миг умер. Только завыл страшно и упал, едва не придавив ее своим телом.

Она сама бы не поверила, если бы кто рассказал. Но позже, раздумывая над таким странным поведением всесильного Мусорщика, она пришла к выводу. Скорее всего, те ножи принадлежали самому Мусорщику, только в прошлой жизни. Когда он еще был человеком. Как известно: Мусорщика можно убить лишь его собственным оружием, которым он владел в бытность человеческую...

Как неизвестно? Донате даже удивительно, что кто-то может не знать таких простых вещей! Она, например, знала это с детства... Вот именно: Гурьян и не подозревал о том, что своей благодарностью спасает им жизнь. А может, втайне хотел, чтобы его брата избавили от мучений, кому же понравится после смерти Отверженным быть? Врагу заклятому не пожелаешь. Ведь всем известно, что Мусорщика можно убить...

Не может быть, чтобы Ладимир об этом никогда не слышал! Забыл, наверное. Тысячи и тысячи людей по жизни ни разу не встречаются с Мусорщиком. Это же все равно, что найти Желтую траву...

Потом вранье плавно слилось с правдой. Спустился с дерева Антип...