Бег. Послесловие.

— Со стороны, действительно, выглядит приличной постройкой, — признаю с долей неуверенности.

— Все еще сомневаешься? На здоровье. Поразмысли, Павел, а пока — попробуем новый коктейль? Говорят, удачная штука.

— Минутку. Если я правильно понял твои намеки, ты предполагаешь, что была оставлена какая-то информация для нас? Все смотрится логично, только вот никакой особой информации я не получал. Значит, справедливость всей твоей постройки ...

— Позволь, это ничего не значит, да и, наконец, это уже не мои проблемы. Нестыковки, неувязки, заржавевший бюрократический аппарат... все, что угодно. Я не отвечаю за не вовремя смазанные шестеренки механизма. Подлить тебе?

— Да, спасибо. А версии, где хранится эта высокоценная информация, у тебя, разумеется, есть.

— Рабочий день закончился, уважаемый господин дознаватель. Предлагаю отметить этот факт, попробовав шедевр местных мастеров по преобразованиям жидкостей. И, ни слова больше о деле. Я вызываю хранителя бутылок. Как говорится на моей далекой Родине — делу — минута, потехе — час, и этот час наступил.

16.

Наконец не выдерживаю и интересуюсь:

— А, ты не лопнешь?

Дед благодушно отмахивается и наливает себе новую порцию компота.

— Надо спешить жить, — сообщает он с довольной миной. — Вам, молодежи, еще придется это познать по-настоящему, ну а у меня этот момент давно наступил. Послушаем снова?

Он щелкает пальцами, и микрофончик на столе снова начинает хрипеть, выплевывая слова вперемешку с разными шумами, как то — бренчаньем посуды, ножей и вилок, поскрипыванием обуви, шагами обслуживающего персонала, шуршанием салфеток, шелестом страничек меню и прочим.

— Может включить чистку текста? — интересуюсь осторожно. — Или, тебе не мешает?

— Я привык. К тому же — для полной оценки ситуации требуются все нюансы, в том числе, и посторенние звуки.

— Чем они то могут помочь?

— Собеседники подстраиваются, — пояснил Дед. — Меняют при этом интонации. Если я не буду принимать это во внимание, то получу ложное впечатление о разговоре. Уберу шум, и вы станете не говорить, а кричать самым зверским образом, полностью искажая эмоциональный фон. Нам это надо?

— Нам это не надо, — соглашаемся мы, и терпеливо сидим, слушая всю эту какофонию по третьему разу. Наконец, запись подходит к концу, и Дед изрекает:

— Интересный разговор. Что скажете? Лена молчит, и я высказываю наше общее мнение, к которому мы пришли по дороге сюда:

— Похоже, наша работа закончена, и, даже быстрее, чем предполагали. Дальнейшее уже выходит за рамки нашего образа.

— За рамки вашего образа ничто, как раз, не выходит, — довольно ядовито замечает Дед.

— Мы чужие заслуги приписывать себе не собираемся, — сообщаю скромно. — Нам и своих вполне хватает. А, что касается посторонних наслоений — это все не имело к нашим действиям никакого отношения. Даже больше — происходило до нашего появления на местном горизонте. Согласись, в рамках нашего действительного положения все выглядит предельно ясно.

— Значит, думаете закругляться?

— Здесь приятная жизнь, Дед. Приятная чисто объективно, заметьте, — уточняю я. — Зато чисто субъективно мы сидим в жуткой жопе. При нынешних фантазиях, переполняющих окружающую атмосферу, долго тут находиться вредно для здоровья. Изменить мы тут ничего толком не можем. Так что ...

— Понимаю. Ну, что ж — неделю вам тут пробыть еще придется. Ведь официальные связи и документооборот еще никто не отменял. Пока будут оформлены все файлы... неделя минимум. Продержитесь?

— Постараемся, вашими молитвами.

— Вот и хорошо. И, постарайтесь отдохнуть, взять максимум приятного от ситуации — вы же оба это умеете. Погуляйте, осмотрите окрестности. Здесь есть красивые и романтические места. А я займусь скучной текучкой — допуски и выпуски, и прочие радости, будь они неладны. А потом — обратно. Возможно, вместе и отправимся, идет?

Мы медлим. Симпатичный внешне дедок, а внутренне — кто его знает. Будем, однако, исходить из хорошего — это и приятно, и полезно для здоровья во всех отношениях. Переглядываемся с Леной и встаем одновременно. Он смотрит с вопросительной усмешкой и Лена успокаивающе кивает, произнося:

— Конечно! Какие тут могут быть проблемы? Всегда будем рады.

17.

Звоночек тренькнул и затих. Нет, никаких сверл, вворачиваемых в мозг громадными электродрелями. Всего лишь — подбор звуковых настроек. Аккуратный подбор, — чтобы голова максимально быстро пришла в рабочее состояние, а не упала обратно на подушку. Рядом приподнимает голову Лена.

— Что такое... — начинает она. Ее прерывает голос Деда. Что-то у него с горлом — все же обпился слишком холодным компотом? Он хрипит в микрофон:

— За вами послали. Пять минут на сборы и срочно ко мне. Наружу самостоятельно не выходить.

— А, зачем кого-то посылать, если все равно наружу выходить нельзя? — интересуюсь язвительно.

— Самостоятельно не выходить, — повторяет он отчетливее. — Вас подхватит мой человек. Пароль — имя нашего общего приятеля. Он отключается.

Вываливаюсь из кровати, сгребаю одежду и выскакиваю в соседнюю комнату. Сзади щелкает выключатель и глухо вздыхает кровать.

— Интересно, что случилось? — интересуется Лена, шурша тканью.

— Скоро узнаем, но явно что-то чрезвычайное. Может, пришел ответ на наши запросы? — рассуждаю, торопливо натягивая носки. Покончив с этим, начинаю путаться в пуговицах.

— Приятное, как, по-твоему? — продолжает вслух спрашивать она.

— Вряд ли. Уж очень голос у него был нехорош.

— Мне тоже так кажется, — она заходит в комнату, на ходу расчесывая волосы, и пристраивается к зеркалу.

— Не смотри, — кидает привычно, роясь среди тюбиков.

— Не буду. Брось, все равно не успеешь, пять минут уже прошли, они сейчас будут. И, в этот момент повторно тренькает звоночек.

— Вы готовы? — интересуется незнакомый голос. — Мы у входа. Не выходите, я сейчас сам буду у вас. Он говорит, судя по дыханию, на ходу, а шаги, зазвучавшие у дверей уже через десяток секунд, подтверждают эту догадку.

— Я здесь от Деда, — произносит за дверью незнакомый голос.

— Дед, это кто? — интересуюсь осторожно, делая Лене предостерегающий жест.

— Знакомый Бычка, — сообщает голос с небольшой паузой, и я щелкаю по панельке. Дверь откатывается, и темная фигура появляется на пороге. За спиной у него маячат другие. Полный набор "хамелеона" — все сливаются с темным, подсвеченным редкими лампочками, фоном коридора. Он не заходит, только оглядывает комнату и бросает торопливо:

— Идемте, все объясним на месте.

— Взять документы?

— Не надо. Это сейчас не играет роли. Мы вываливаемся в дверной проем и шагаем по коридору в "коробочке" из четырех черных фигур.

— Что случилось?

— Дед объяснит. Да и сами увидите, — он говорит не оборачиваясь. И, так же, не оборачиваясь, подает через плечо пару клипс. Отдаю одну Лене, а вторую торопливо цепляю на ухо, и, тут же в него врывается голос Деда:

— Вы где? Уже едете?

— Нет, пока только движемся к выходу из корпуса.

— Почему так медленно? Не важно. Двигайтесь в темпе — все очень срочно.

— Сегодня у нас, похоже, будет бессонная ночь.

— Если бы все дело было в этом...

— Мы садимся, — сообщаю ему. — Дальше все зависит от провожатых.

— Я знаю. У вас еще несколько минут. Рассказывайте, как провели время, после того, как мы расстались. Все поминутно.

— Неужели, поминутно? И личное?

— Потом разберемся, и, если потребуется — потрем лишнее. А, сейчас начинайте, — запись пошла.

Монотонно диктую ему текст, стараясь ничего не упустить. Только под конец перехожу на общие фразы, но, его это, похоже, не волнует. Пару раз шмыгнув носом (ага, все же схватил простуду), он мрачным тоном заключает:

— Итак, ничего особенного. Никаких разговоров, даже внутри миссии.

— Я же говорил — Шкипер отсыпается, а Бобер...

— Я помню. Логично, и пропусков не заметно. А кафе или магазины?

— Ты смеешься, Дед? Какие еще магазины в это время и в нашем районе?

— Сам знаю, просто пытаюсь проверить все вероятности. Резюмирую — после расставания с Борисом происходит наша беседа. После нее — вы у себя. В промежутках — никаких встреч ни с кем, и никаких разговоров, кроме тех, что происходили между вами двумя. Так?

— Так.

— Ай, как плохо, — горюющим голосом бормочет он. — Вы далеко?

— Поднимаемся. Странно, это, если не ошибаюсь...

— Да, да, не ошибаешься. Люди предупреждены, и работаем сейчас вместе, поэтому вас никто не останавливает.

— Но, слушают?

— Это уж, как обычно, и не играет сейчас роли.

— Все может играть роль.

— Оставь, сейчас не до этого, — он произносит это, уже отключив микрофон, и обращаясь прямо к нам. Дверь в какое-то помещение у него за спиной распахнута, и там мелькают чьи-то фигуры. Мы останавливаемся, но он нетерпеливо дергает подбородком и, повернувшись, переступает порог. Остается следовать за ним. Стандартная комнатка, наподобие одной из наших, но здесь она обставлена под гостиную. Круглый стол, аккуратно выставленные вокруг стулья, какие-то шкафы с кассетами. Дед, не останавливаясь, пересекает ее и заходит в соседнюю. Широкая кровать, столик с зеркалом и трое незнакомцев, толпящихся посередине. Увидев Деда, они сдвигаются в стороны, и я спотыкаюсь. Рядом испуганно вздыхает Лена. Отключаюсь от всего, чтобы подхватить ее и усадить на кровать. Один из тройки что-то бормочет в ухо. Отмахиваюсь от него и хватаю бокал, который сбоку подсовывает рука Деда. Зубы у Лены полязгивают о стекло, пока она пьет, давясь, что-то ярко зеленое. Принюхиваюсь — слабенькое успокаивающее в смеси с соком. Осторожно поглаживаю ее по плечам. Дед терпеливо стоит рядом с минуту, потом манит указательным пальцем. Нехотя отрываюсь и подхожу поближе к центру комнаты. Они лежат в странной позе. Его борода смотрит в потолок, глаза полуприкрыты, изо рта торчат уголки носового платка. Она лежит сверху, почти ровно накрест, подломив руки под туловище. Топорщится сбившаяся ночная рубашка. Следы рвоты вокруг — почти неизбежные следы в таких случаях. И — какие-то капсулы, рассыпанные по полу. Над ними уже колдует один из троицы, невозмутимо всматриваясь сквозь электронный монокль. Микрофончик навешен на ухо, и он тихонько бормочет в него. Дед щелкает пальцами, и ему подают какую-то бумажку. Не задерживаясь, он протягивает ее мне. Молча верчу ее, рассматривая испачканные чем-то бурым буквы. Стандартная фраза и стандартный листок для заметок с клейкой полоской с обратной стороны. Стандартный шрифт от стандартного минипринтера. Вот и он сам валяется на полке, поблескивая экранчиком и пузатыми кнопками.

— Что скажешь? — интересуется Дед.

— Ничего. Это теперь ваше дело, а мы здесь лишние.

— Что за тон?

— Какие действия ... Ты слышал мой отчет и согласился. И выводы сделал аналогичные моим — это какая-то сволочь из ваших.

— А, записка?

— Отпечатанная? Ты бы еще показал письмо, составленное из вырезанных в газетах букв.

— Не смешно, — сухо замечает он. — Твои эмоции понятны. О моих ты тоже должен прекрасно догадываться, не маленький. Только выносить заключение будем не мы с тобой, а другие люди. Факты можешь дать?

— Посмотреть вблизи можно?

— Да, конечно. Он делает несколько шагов к центру комнаты. Фигуры отодвигаются. Захожу сбоку и присаживаюсь на корточки.

— Вот и конец пути. Десять лет, борода, трубка, попытки по-своему встать над судьбой и финиш. Старичок, задыхаясь, догнал все же.

Молча рассматриваю фигуры. Застывшие маски, застывшие жесты. Кисти, подломившиеся под тяжестью тела. Одна мысль начинает беспокоить, и, чтобы лучше понять, становлюсь на колени и заглядываю снизу, потом осматриваю рты. Вначале у него, затем у нее. Лица спокойные — хорошо, хоть это. Поднимаюсь и кошусь вбок. Дед уже рядом, молчит, только смотрит вопросительно и мрачно. Суетятся, что-то высматривая темные фигуры, бормочет в микрофон один из его помощников. Прислушиваюсь к его монотонной цепочке слов:

— Фигуры лежат в перекрещенном положении, что позволяет высказать догадку о религиозном характере ...

— Помолчи, — бросает Дед, и тот мгновенно замолкает, как обесточенный автомат.

— Анализы? Уже что-то есть?

— Да. Быстродействующий яд, действие на сердце почти мгновенное.

— На его рот обратили внимание?

— Ты про платок? Мои работники считают, что он пытался в последний момент удержать рвоту. Но, возможно, все было наоборот, и он хотел вызвать рвоту, такая непроизвольная реакция. Сделал, а потом сам испугался и попытался что-то предпринять.

— Это реально что-то давало, с учетом скорости действия препарата?

— Вообще-то сомнительно. Можешь предложить другой вариант?

— Ее рот проверяли? Губы?

— Да, конечно. Типичный налет на губах.

— А, у него?

— В меньшей степени. Больше затронута слизистая рта, и, видимо, желудок.

— А у нее? — повторяю снова.

— Еще не успели проверить. Но признаки не такие явные. Думаешь, они целовались? — он недоверчиво щурится.

— Ты на права сдавал? — интересуюсь хмуро.

— На какие еще права?

— Обычные. Когда ехали там, ты вел машину. Я спрашиваю об этом — корочки реальные, или какие-то ваши фокусы?

— Все настоящее, прошел полный курс. А ты о чем?

— Сдавал? Тогда припомни курс первой медпомощи при ...

Но до него все доходит быстро. Я еще не успеваю закончит фразу, а он уже повернул голову, и что-то бросает отрывисто одному из своих на незнакомом языке. Тот кивает и наклоняется над телами, щелкая клавишами диагноста, а Дед уже снова переключился на меня. Извиняюще кося глазами, он поспешно говорит:

— Иди к Лене, позже все обсудим, а сейчас не до того.

Я продолжаю топтаться на месте, тогда он осторожно берет за локоть и подталкивает к выходу из комнаты.

— Иди, иди... побудьте там, я скоро выйду.

— Но, ты меня хоть понял?

— Похоже. Искусственное дыхание пыталась делать, да? Возможно, ты и прав,— он трет лоб, и спрашивает в пространство:

— Допустимо. Только, почему такая разница в действии препарата?

— Откуда мне знать. Может быть, общее место о большей выносливости женского организма имеет смысл, а может — непрямое воздействие.

— Даже так? Возможно. Ладно, мы все проверим, я скоро выйду к вам. Иди. Не пробуйте выходить наружу.

— Все так плохо? Ладно, спасибо, что позаботился.

Он сумрачно кивает и отворачивается к своим, которые копошатся над телами.

Мы сидим молча. Только первые минуты были заполнены торопливыми фразами и мыслями, а потом наступило молчание. Мы отдаем долги и просим прощения. За улыбки в спину, чувство превосходства (почему бы?), умолчания и прямое вранье, легкомыслие, и уверенность в том, что муравью — муравьиное. Простил ли он нас там, где пребывает сейчас? А она? Или нет ничего, кроме атомной пыли и случайных столкновений, сложившихся на небольшой отрезок времени в то, что принято именовать душой? Исчезли связи, распались души, пытавшиеся в последний момент спасти друг друга, и остались только пустые оболочки. Вечная человеческая традиция — жалеть об упущенном, когда уже ничего поправить нельзя. И остается лишь такое же вечное — сесть поближе друг к другу, переплести пальцы и повторять мысленно один другому: "я рядом".