— Здесь они налегке были, в набеге тартары. Потому как рассчитывали добычей разжиться. Сравни как мы едем увьюченные, из-за торб и сумок всадника не видать — и как они. Без ничего. Ясно, что заводные лошадки у них есть и походное добро у них всяко имеется — сколь уже с их разгрома времени прошло — а они что-то пили — ели и где-то как-то спали. Значит лагерь у них должен быть. Тут их лазутчики лазали, следили за деревней, потом решили разжиться жратвой для дальнего похода, коней-лошадей прибрать, домой возвращаться им надо. Они на тебе споткнулись, а так гляди, может и вышло б что у них. Дозорного с березы они грамотно свалили, не пикнул.

Ну а казак — если жадный — то постарается удрать с добычей, только добыча та неважнец у него — возни с лошадьми много для одного-то. Да еще они и с седлами, сразу всем видать — спер где-то, засранец, конокрад, значит. К конокрадам тут отношение свирепое. Да и у нас их не жалуют, сволочь эту паскудную. Никакой пощады. Наказание одно — до смерти забить! Он один. Заступы у него никакой, бумаг — никаких. Да его по пути первый же встречный дворянин прищемит без разговоров. Кто таков, чьих будешь, откуда добро украл?

— Так он продать лошадок может — возразил Пауль.

— Чтоб на два десятка рублей сразу покупателя найти — надо тут постараться. С такими деньгами будет это не простой крестьянин. А где большие деньги — там и власть и охрана денег таких. Эдель, ну благородный в смысле, значит или купец не из последних. Так им отобрать даром проще и выгоднее. За одиночку никто не вступится, а костей тут по лесам накидано — сам же рассказывал. Ну добавится еще скелет...

И это я только про лошадок. А у него еще кольчуга, сабля, ножик, сапоги. Даже у нас в Гамбурге, где люди куда культурнее и закон почитают старательнее, а дурня шалого с такой кучей добра прирежут и не мяукнет. В лучшем случае опоят и обберут пьяного, это если милосердные добрые люди попадутся. Тем более — когда кони-лошади тартарские и их никто не ищет. Иди потом доказывай.

— Но жадность людям глаза застит. Как той обезьяне, которую индусы ловят — буркнул Пауль. Как ни крути, а тут и сейчас убыток в 30 рублей — совсем не дело. Еще и от шпыня какого-то ненадобного!

— Зверюшек этих видел в своем городе. А про то, как их добывают не слыхал — заинтересовался Хассе.

— Ну вот насыплют в кувшин орехов, горлышко узкое, но лапа пролезает. Глупое животное лапу туда сунет, орешков хапнет — а уже с орехами кулачок не пролезает. И бросить жалко. И не вытащить. Так и пыжится, пока охотник ее сеткой не накроет.

— Надо же как. Впрочем с казаками такое может быть — им тоже корысть мозги туманит, видал такое. Хотя понятно, конечно — задумчиво молвил Хассе.

— Что именно понятно? — удивился Паштет.

Старший пожал плечами:

— Они же как мы — наемники и в отличие от стрельцов, которым цезарь и аркебузу с саблей и платье и жалование дает — сами себе должны и оружие и коня и снаряжение все обеспечить. Дворяне о них не пекутся. Все сам да сам. Если этот лихой казак не доверяет нам или считает, что мы просто заберем лошадей себе, он может предпочесть скрыться и самостоятельно ухаживать за лошадьми. Это даст ему полный контроль над ситуацией, но потребует больше усилий и риска куда больше будет, особенно если его примутся искать. Это мы — на цезарской службе, вот нам мерины и лошадки, пользуемся — но потом и вернуть обязаны будем, да. Питание нам тоже обеспечивают. А казаку колбаса с неба в рот не свалится. Так что — я бы на его месте вернулся, а уж как он поступит... То Господу ведомо!

Пожадничает — и сдохнет потом, видал такое не раз. Даже сейчас недавно — когда битва была последняя — сколько казаков погибло, что не могли схваченное в бою добро бросить — и потому их догоняли и рубили... Смотрю, что и ты в этом грамотен — потому сидишь тут спокойно и наблюдаешь, а не кинулся сапоги с портками с дохлых тартар стягивать. Хотя слугу можно бы уже заставить это сделать... — намекнул весьма прозрачно немец. Про себя то он решил иное — что и впрямь не интересны фон Шпицбергену ношеные портки, странное такое наплевательское отношение. Решил, что подумает об этом после, а пометочку в досье странного спутника оставил.

— Дык я хотел, но чертов конь этот копытами дерется и кусается! Мы мертвяков оттащили — он сразу как часовой встал! — отозвался Нежило.

— Мда, неприятность — хмыкнул канонир. А потом внимательно посмотрел на спутника, который наконец-то снял с головы уже нагревшийся на солнце тяжелый шлем.

Паштет это заметил и ответил вопросительным взглядом. Не удержался, сам спросил:

— И что ты так на меня уставился?

— Никак не могу понять — как ты ухитрился уложить двух воинов — спокойно ответил Хассе.

— Ну, ты же меня уже видел в бою! — надулся попаданец.

— Видел. Потому и не понимаю.

— Растолкуй! — немного обиделся Пауль. Как-то не вежливо получилось, впору услышать в ответ 'от растолкуя и слышу!'

— Тебя накрыли сонного.

— Так не впервой. Уже было такое в Гуляй-Городе.

— Там у тебя было твое ружье. А что такое аркебуза спросонья — это мне прекрасно известно. Но ты успел бахнуть! Я же по следам копыт видел — совсем рядом с землянкой тартарин спешился. Ему сделать несколько шагов — и вот он ты. И не в доспехе, хоть куда саблей тычь. Даже если у тебя угольки сторожевые в горшке были — надо еще фитиль схватить и вздуть и угли и фитилек. Никак не успеть — уверенно заявил старший канонир. Видно было, что он твердо уверен в своих словах.

— А, ну это просто — у меня были спички.

— Что это такое? — очень серьезно спросил немец.

Пауль запнулся. Говорить немецкое слово, обозначавшее спички было без толку, тем более, что черт этих дойчей разберет, там смыслов масса получалась, как он помнил в переводе. Можно сказать и Пых-деревяшки и Бах-палочки и даже Шутка-щепочки.

— Streichhölzer называется на твоем языке.

Канонир недоуменно пожал плечами.

— Проще показать!

Попаданец не без труда поднялся на ноги и зашел в землянку. Коробок так и лежал на столе. Автоматически тряхнул его, услышал шорох оставшихся спичек. Вылез обратно, продемонстрировал его собеседнику. Тот, естественно не понял. Не подумав, достал одну, чиркнул. Насладился произведенным эффектом и удивился выпученным глазам своего камарада.

— Пауль, ты сам-то понимаешь, что это у тебя в руке?

Паштет пожал плечами. Не спеша ответил, как догорела в пальцах спичка.

— Понимаю. Но меня потрошить без толку, это делают те же люди, что и боеприпасы. Понятия не имею, что и как они смешивают, чтоб оно вот так горело.

— Это разумно! — не без уважения отозвался старший канонир. Надо заметить, что цеховые секреты в Гамбурге свято чтились и чужаки из других ремесленных сообществ на пушечный выстрел к ним не подпускались, это любому горожанину было хорошо известно с самого детства. И он привык уже немного к странностям этого парня из Шпицбергена. Что и сам Пашка заметил — не блеснули желтые волчьи огоньки в глазах камарада.

— Хорошо, что понимаешь.

— Понимаю. Особенно то, какую прибыль можно получить даже с одной сумки таких палочек. Это золотое дно, куда там торговле солью! И меха тоже пасуют... Потому как мех — то надолго, а эти палочки расходуются — сказал Хассе.

Удивился, с чего это Пауль приуныл.

А Паштет лишний раз сообразил, как он тут выделяется на общем фоне. Что ни сделает — местным это в диковину невиданную. Хоть вдовице, хоть солдаперам, хоть сотнику — всем он повод для постоянного изумления.

— И опять не пойму — как ты ловко ножиком своим коротеньким так ловко за броню достал. Прямо в сонные артерии обоим! — глянул пытливо Хассе.

— Да это уже добивал. Первого пулей свалил, а второго прикладом по горбу — он и обомлел — пояснил Пауль и поежился. Как и раньше — в бою напугаться не успел, а теперь мандраж наконец догнал.

— Везучий ты! Любит тебя Бог! — уверенно заявил старший канонир.

— Скажешь тоже! — хмыкнул Паштет и улыбнулся, вспомнив компьютерные игры. Где главный герой обязательно был Избранным и Особенным!

— Зря споришь. Любой живой вояка — уже счастливчик, потому как если без Фортуны в этот мир явился, так и до боя дойти не успеешь — сдохнешь по дороге от кровавого поноса или конь копытом зашибет...

— Брось на Вышнего взваливать такое, получается, что и ты счастливчик и Шелленберг с Гриммельсбахером, да и все остальные...— пожал плечами Паша.

— Зря споришь. Я уже много чего видел. Это как здоровый или больной. Если уж заболел всерьез — то так просто не выздороветь! Либо человек везунчик, либо на горемыку все беды падают! — уверенно заявил Хассе.

— А, на бедного Макара все шишки валятся!

— Именно. Так что зря возражаешь.

Немец поглядел вокруг внимательно, убедился, что все спокойно, поддул угольки в костерке. Фитильки-то погасили сразу, как у костерка сели, дорогие они — фитили-то.

— Э, тут дело в том, что просто человек обученный ремеслу гораздо лучше простофили. Меня учили стрелять и вообще... А уж про вас и речи нет — изложил мудрость Павел.

Хассе странно глянул на него. Потом фыркнул и решил поставить на место умничающего балбеса.

— Каждый поединок — суть Суд Божий! Не только ордалии — но и в поле. Сколько знал умелых и матерых, которые нагрешили сверх меры и их деревенщина с соломой в волосах на копье приняла! И ты языком-то не мети зря. (Тут пушкарь перекрестился истово).

— Да уж прямо каждый! К слову — что за ордалии? Вроде доводилось слышать, но не упомню — где и когда — отмахнулся фон Шпицберген.

— Это Суд Божий! Испытание хлебом, водой, огнем и мечом!

— Не понял тебя!

— Да что ж у вас за земля-то такая? Ужель у вас и суда Божия нету? Ведь все происходит по повелению Его! И вор обязательно подавится куском хлеба на суде, колдунья не сможет утонуть, а клятвопреступник сожжет руку, не в силах пронести раскаленный камень всего несколько шагов! Ну и в споре поединщик победит тот, за кого — Бог!

— Погоди, ты сейчас про дуэли говоришь? — немножко ошалело спросил Павел.

— Я про поединки. Двое — один на одного. А зачем их называть по-французски — не пойму. Кстати, слыхал я от сотника, что тебя сюда без меча сослали из-за баниции? То есть и у вас суд Божий есть? Чего молчишь?

— Вот тебе и здрасти! — очумело подумал застигнутый врасплох Паштет. Ну да, собственным же ртом рассказал при воеводе почему это он, дворянин — а без меча. Эти проходимцы про него вон что рассказывают. И как тут выкручиваться?

— Вы же тоже в Бога веруете? — уверенно спросил Хассе.

— Конечно! — перекрестился попаданец.

— Так и суд Божий значит есть? — припер его к стене следующий вопрос.

Оставалось только мямлить:

— Ну... да... Я как-то не задумывался о том...

Опять этот взгляд... Да сколько ж можно смотреть так, словно на Пауле цветы растут и он узорами покрыт! Хассе помолчал, хмыкнул:

— У нас так даже мужья с женами поединничают. Жить когда вместе невмоготу, а ни один не помирает. Мы же не дикие эти нехристи, у нас развода не получишь, разве что сам Папа соизволит разрешить. Но то крайне редко бывает. А желающих куда больше.

— Знаю, слышал про этот обычай.

Вот тут старший канонир изумился.

— Откуда?

— Не помню. Читал где-то. Фехтбук попался немецкий, старинный. Что у тебя такие глаза круглые стали, старина?

— И что там было?

Паштет наморщил лоб, припоминая виданные давно в инете картинки.

— Если супруги хотели развестись и не могли уладить этот вопрос миром, между ними судом и церковью назначался поединок. Мужа сажали до пояса в яму и привязывали одну руку за спиной или спереди. И давали оружие — деревянную граненую дубинку на манер булавы.

Тут Паштет хмыкнул, подумав, что гендерные особенности в отличие от нынешних придурков тогдашние немцы знали отлично и жены без стреноживания мужа проигрывали бой в 100% случаев, ага. Потом продолжил:

— А женщине в качестве оружия выдавали длинный узкий мешок с камнями на дне. Этакий кистень получался. Жена старалась попасть мужу по башке, тот старался ее по ногам лупить, чтоб стреножить тоже. Если муж проигрывал, ему отрубали голову. Если жена — ее хоронили живьем. Так или иначе развод супругам был обеспечен, что и требовалось.

Хассе оставалось только глазами хлопать. Сто лет назад мастер рукопашки написал шесть томов про всякие тонкости, хитрости, правила и приемы пользования всяким холодным оружием. Сам канонир держал в руках только одну, первую, дорого заплатив за два вечера чтения. Собственно, текста там было немного, все было понятно по картинкам. Но чтоб известно стало об этих книгах за краем земли? Книга мастера меча и рисунка Тальхоффера о правилах проведения такого бракоразводного поединка и о приемах боевого развода была особо популярной и читаемой в германских землях. То ли третья, то ли четвертая из шести. Но — Шпицберген???

— Не могу сказать, что как художник он мастер, но как биться — показано более чем внятно — между тем сказал Паштет.

— Ну, не знаю. Нарисовано все было красиво и понятно — буркнул Хассе.

А Паштету в голову с чего — то влезло, что его суровый компаньон вовсе не шутит. Тут действительно ВЕРЯТ в то, что поединок показывает на чьей стороне Высшие Силы. И все эти дуэли — не просто гопнические драки с пусканием крови, а именно запрос к небу — кто прав?

И как часто бывает — вдруг вспомнилось из школьного курса литературы — что поэты-классики явно не шибко в этом замечены. И Пушкина на дуэли застрелили и Лермонтова. Зато жестокий и беспощадный граф Толстой, тот, что 'татуированный американец' — был в дуэльном деле хват и одиннадцать противников пристрелил походя, потому 'Наше Все' его откровенно побаивался. Но все равно был задирист и неуемен, аж 30 вызовов сделал на дуэль — причем вызывал даже родного дядю, а потом — близкого друга. Состоялось из 30 — всего пять, четыре — бескровные, а на пятой поэта застрелили. Ну чисто репер — негр по темпераменту. И по результатам стрельбы. Хотя вроде был отличным стрелком и все время тренировался.

Лермонтов — две дуэли, одна не состоялась, а на второй его убили.

Грибоедов — эта тютя в очочках, как его рисуют в учебниках — был вообще-то гусаром, сколько дрался на дуэлях неизвестно, но прославился из ряда вон выходящей четверной дуэлью, когда дрались и секунданты. Причем с рассрочкой в год, так получилось, потому как из дуэлировавших зачинщик промазал, хоть и очень долго метился, чтоб точно убить, а его противник в отместку с минимальной дистанции влепил ему пулю в пах. Отсроченная смерть, пришлось секундантам вместо драки умирающего везти в город. Из-за балерины Истоминой любовнички ее пострелялись, да, весомый повод.