И на следующий год Грибоедову отстрелил противник левый мизинец. Хотя вроде создатель 'Горя от ума' стрелком был отличным. Но — не свезло. Еще и потому, что по правилам стрелялись всегда из непристрелянных пистолетов, обоим участникам не известных. Уравнивали шансы неумех и давали свободу Верхней Воле.
Надо ж как оно все!
Тут же непрошенно влезло в плане 'Божьего Суда' как 'американец' Толстой, чья залихватская жизнь вполне бы стоила романа, а легенды о нем — еще трех томиков дополнительных — при всем своем поведении — а тоже верующим был. Продулся вдрызг в карты, его хотели записать в клубе на черную доску, полный и несмываемый позор, потому решил стреляться. Его любовница — цыганка плясунья — все же допыталась, что с ним случилось, фыркнула насмешливо:
— Разве это горе? Сейчас вернусь!
И притащила горюющему графу куда больше золота, чем он должен был.
— Откуда?!
— Так ты же мне сам дарил подарки! Это твои!
После чего граф на ней женился, был расстроган таким поступком. Из двенадцати родившихся после детей одиннадцать умерли во младенчестве и Толстой считал, что тут расплата за убитых им на дуэлях — один за одного.
И да — вроде любовница-цыганка по подходам, что рекламируются из каждого утюга в веке 21 поступила как последняя дура — любая современная Паштету прынцесса точно знала — если папик обеднел, надо его бросать и искать другого, побогаче. Только диву даваться, как меньше чем за тридцать лет девам вколотили в головенки, что женский идеал — жадная холодная блядь...
Пауль вздохнул, покрутил головой.
Мда, серьезно у них тут все с верой. И почему-то — одно за одним — вылезло зубреное в школе про купца Калашникова и опричника Кирибеевича. Тогда учил наизусть, не шибко напрягая мозги, да и училка сама не понимала, что в головы детям пихает. А теперь — покрутившись между здешних обычаев и людей картинка вертанулась другой стороной, которую уже и не понимали школьники.
Ведь тоже поединок описан. Причем на серьезном уровне, самом можно сказать серьезном. Именно — Божий Суд в чистом виде.
Лихой Кирибеевич, судя по его не то отчеству, не то фамилии (и вроде как с турецкого переводится как 'из грязи в князи') — из понаехов-мигрантов — приставал к жене купца. Сорвав с ее головы платок — опозорил перед людьми. После чего пред лицом царя получил вызов от Калашникова на кулачный бой — и был на нем убит.
Теперь тут, из этого времени видел Пауль нюансы. Бой должен был идти по строгим правилам. Это ведь не дикий английский бокс, где можно практически все было, глаза выдавливать, рты рвать и мошонку плющить. У русских правила были куда гуманнее и жестче. И Калашников их адски нарушил, вместо разрешенных ударов в грудь врезал врагу кулаком в висок, что категорически тогда запрещалось.
То есть во время поединка, который должен был быть спортивным — просто убил оппонента. Да еще и заявил царю прилюдно, что сделал это специально. А это в придачу еще и оскорбление Царского Величества, который вообще-то миропомазанник божий, то есть как капитан на судне — Второй после Бога.
В итоге — всем сестра́м по морда́м.
Царский любимчик из мигрантов сдох как собака, кулаком зашибли за его выходки наглые, хоть и был походу бойцом ММА из команды 'Опричнина'. Купцу голову долой, а жена его — стала вдовой.
И царю кручина и огорчение и позор за недогляд. А по-другому он и не мог поступить, преступление налицо и преступник сам же сознался. Еще и гордится своим поступком, не раскаивается.
— Гляди — ка, вот и кавалерия пожаловала! — отвлек его от дум голос Хассе.
Глазастый! И впрямь воинство сотника прибыло почти полным составом.
Подскакал Барсук, получил доклад о событиях, впрочем видно было, что сотник уже в курсе происходившего. Кивнул и уехали почти все, один молодой татарин остался.
Который у них главный.
Спрыгнул с коня, кинул уздечку на седло, подошел поближе, почти вплотную.
Странные глаза у парня, насторожился Паштет.
С таким взглядом в бой идут, или — самое малое — в ледяную воду лезут. Отчаянный какой-то взгляд. Невзначай проверил — под рукой ли ножик? И старший канонир тоже подобрался. Как кот перед прыжком — значит тоже что-то чует.
— Салам, Эфенди! Поговорить надо. Глаз на глаз! — напряженно приветствовал татарин.
— Алейкгум ас салам! — блеснул знанием этикета и Павел. Посмотрел вопросительно.
Несколько удивленный парень показал рукой — дескать отойдем в сторонку.
Попаданец пожал плечами, сделал несколько шагов в сторону, встретился взглядом с немцем. Тот успокоительно пришюрил глаза, дескать не боись, ты не один! Но и фитилек поближе положил и полку у своей аркебузы открыл. Мда, понять бы еще, что этот татарин натеял!
Поежившись и повертев головой, сын Головы на колу переборол свою гордыню и тихо попросил:
— Эфенди, надо чтоб никто не слушал. Те, которых глаз не видит, чтоб ушли! Тогда поговорим.
Паштет сначала не врубился в просьбу. Потом допер:
— А, ты про стеклистых червячков и неприкаянные души?
Татарин только посмотрел странно — со смесью страха и надежды.
— Ладно — пожал плечами, лишний раз себе напомнив, в каком времени он находится. Раз просят — что не сделать? Повторил жест, от которого глохнет нечисть и нежить, благо простенький он был, этот джедайский повелительный жест из кинофильмов и добавил как Оби ванн Кеноби — уверенным и спокойным голосом:
— Незримые, но присутствующие, нас не слышите вы! Нечистые, покиньте нас!
Поглядел вокруг, кивнул успокоительно:
— Можем говорить!
Джигит внезапно как-то оробел, потоптался в смущении и спросил:
— Можешь посмотри — сидит на мне Горе-Злосчастье? На плечах?
Тут попаданец вовремя спохватился и тем же джедайским голосом резонно спросил:
— Как же я посмотрю, если по твоей просьбе их только что всех прогнал? Теперь тут никого нету из нечистых.
Глянул на лежащих неподалеку мертвецов, зло храпящего сатанинского коня окруженного роем мух и слепней — солнышко уже жарило вполне старательно. Татарин, который явно не подумал о том, что его просьбы одна другой мешает, перехватил взгляд, бледно улыбнулся.
— Эфенди! Я твоего коня усмирю. Просьба одна — пройди между костров!
— Час от часу не легче. И где будешь костры раскладывать?
Джигит опять замялся. Чувствовалось, что ему проще было бы в сабельную рубку кинуться, а тут он не в своей тарелке совсем и потому растерян. И злится на себя за это, но что-то его толкает как копьем в спину. И страшно ему на эти темы говорить и почему-то необходимо.
У Пауля что-то забрезжило в мозгу.
Пройти между костров! Было что-то такое! Татарский обычай — кто идет к хану, должен пройти между костров. Огонь очищает, а нежить и нелюдь пройти не может, так вроде экскурсовод говорил? Или сам прочел? Что-то другое в памяти всплыло — дескать это поклонение языческое — у татаро-монгол (тоже вот непонятно что за такое, что потом монголы оказались в самой что ни на есть Азии, а татары отсепарировались аккуратно и устроились в Европе...), стоп, не о том думать надо... Что-то еще было... Точно, когда в Москве по Кремлю ходил храмы осматривал — в Архангельском, где в некрополе все цари собраны и великие князья и просто князья старые — лежал и Михаил Черниговский.
Святой, отказался проходить этот обряд, за что его и порешили злые татарове. Для него вроде это было святотатством, отказом от своего Бога. Еще там про каких-то идолов татаро-монгольских говорилось... Хотя странно — откуда у кочевого народа идолы? Они ж вроде тогда Тенгри поклонялись... А как он выглядит?
Тут у Паши была дыра в знаниях. Впрочем он не без основания полагал, что начни он задавать эти вопросы маститым историкам — тоже пойдет ответ в духе искусственного интеллекта — 'не знаю по сути, но наплету всякого такого мудреного, чтоб твой мозг вскипел и сломался'.
Во всяком случае описания идолов татаро-монгольских ему не попадалось как-то. И что их возили с собой — тоже не упомнить. Выходило, что поклонялись небу, солнцу и огню, без постройки роскошных храмов и ритуальных сооружений типа Стоунхеджа.
И с точки зрения хана и его ближних — русский князь оказался не то нежитью, не то нечистью, раз огня убоялся и вместо спора о теологии замучили бедолагу. Стоял Пауль у его надгробия, довелось.
Да, а Александр Невский сумел татарам и монголам растолковать, что тут не что иное выходит, как столкновение обрядов разных религий и монголов же не просят себя крестным знамением осенять при клятвах и договорах, а у костров русские сидят и ходят и огонь уважают и в домах своих очаги для огня специально делают, без огня — никак!... Уболтал, языкастый. Татары, наверное переглянулись и хан молвил: 'Ну вот так бы сразу и сказали!'
— Так, какого размера костры должны быть? — спросил мнущегося юношу.
— Любого! — как в холодную воду кидаясь выпалил джигит.
— Делай, пройду.
Подумал Павел при том, что сейчас татары навалят груды бревен и такое запалят, что он зажарится мигом между огнищами, шагу ступить не получится. Может Михаил покойный потому и не пошел, что лучше уж голову от меча потерять, чем живьем изжариться?
Хотя там степь была вроде, туго с дровами. Но и тут насчет дров не разбежишься — нищая деревня, а топливо штука нужная.
— Из этого татарина получился бы толковый айтишник — мелькнула трезвая и совершенно неуместная при этом мысль. Потому как джигит со своими помощниками мигом костерок второй запалили рядом с тем, что для фитильков тихонько горел. Такой же аккуратный и масенький — из веточек.
То есть факт налицо — вот два костра — 'чек'.
А размеры в техзадании не указывались!
Палец если сунешь — обожжешься, но даже кружку воды не вскипятишь.
Прошел между кострами Пауль туда и обратно — ну и в третий раз заодно уж.
И с чего-то этим джигита ободрил невиданно. Тот словно даже ростом стал выше, задорно усмехнулся и взяв плащ пошел прямо к сатанинскому животному. Конь злобно заржал, внимательно глядя на нового врага. Вытянул шею, явно собираясь укусить.
Парень плавно и метко швырнул скатку ткани, плащ развернувшись в воздухе окутал скалящуюся башку зверюги, не успел тот увернуться.
Конь тут же мотанул яростно головой, встал на дыбы и резко ударил перед собой копытами, аккурат туда, где стоял человек.
Промазал, татарин уже метнулся вбок и птицей взлетел в седло.
Паштет только присвистнул, потому как такое родео рядом с собой видел вживую впервые. Как-то раньше обходилось, а тут конь с всадником буквально поединок устроили. Реально — поединок!
— 'Быстро нажимайте на пробел, чтобы обуздать лошадь! (достаточно 4-5 раз), чтобы приручить ее!' — вспомнилось не к месту поучение из какой-то компьютерной игрушки, где как раз животину требовалось приручить. Стучи себе по клавише пробела на клавиатуре — и вуаля — у тебя покорное верховое животное.
Тут же конь сразу после пары свечек вставания на дыбы коварно применил злой прием, о котором Паштету только рассказывали копытники — 'козление' -когда лошадь ловко сбрасывает с себя всадника. Конь начал бить задом вверх, резко опустив голову и выгнув спину, прыгал на месте, с передних ног на задние, затем внезапно бросался в сторону и тут же вставал как вкопанный, пытаясь сбросить всадника с себя. Он вытягивал повод, ускорял движение и сжимался перед очередным прыжком, перемежая все с финтами и попытками встать на дыбы снова.
Сначала Паша не очень понимал, как всаднику удается удержаться в седле, потом увидел, что джигит успевает понять, что собирается выкинуть зверь осатаневший и сбивает коня с намеченного, энергично посылая его вперед шенкелями. Это базовая основа тренировки — любое верховое — даже ослы — от толчка шенкелями начинает двигаться вперед. Вколачивается в дрессуре первым делом!
И этот конь тоже был толково обучен мертвым хозяином и потому как только собирался прыгнуть — так всадник сбивал его с намерения, вот уже напружинился прыгнуть — а его толчком вперед посылают, он должен двигаться от шенкеля и не может игнорировать такое действие.
'Шенкель — движение вперед' — это базовая команда для каждой верховой лошади, и этим татарин как раз и пользовался. Только конь что-то натеет — а джигит сбивает его с намеченного пути.
И навязывает так свою волю.
Показывает — кто главный тут.
Нет, зверь и прыгал и козлил и кидался в стороны всем телом, но такой экстренный метод срабатывал, всадник очень резко посылал коня все время вперед, и одновременно уздой поднимал как можно выше голову коня, и поворачивал его в другую сторону от намеченной строптивцем.
Все время сбивая с панталыку!
Первая попытка сбросить всадника не удалась, джигит уже крепко уселся и действием шенкелей, да и ударами по бокам плети заставил коня поднять голову и двинуться вперед, а не скакать на месте.
Зверюга стремглав рванула прочь, все так же продолжая выделывать попутно разные гадкие приемчики.
Джигита мотало нещадно, но он вцепился в животное как клещ.
Миг — и скрылись!
Пара товарищей и подчиненных джигита рванули конно следом.
И что удивило — оба уже крутили в руке арканы.
Только пыль в воздухе осталась, да удаляющийся конский топот. Причем кинулись все в другую сторону — не туда, куда дезертиры убежали.
— Кентавры! Рождаются уже верхом — хмыкнул про себя Паштет. Не к месту вспомнил, что норвежцы рождаются с лыжами на ногах, а потом глянул на подошедшего Хассе и задумался — с чем рождаются немцы?
Тут же с мысли сбили налетевшие мухи — и не менее настырный Нежило.
— Хозяййн! Надо дохляков обобрать, да подале сплавить! — заявил слуга. Он определенно был настроен на добычу. Павел не вполне понял — как не поснимал всякое с упокойников слуга сразу, когда трупы оттаскивали прочь. Потом сообразил — без разрешения его — не смеет литвин. Не его трофей, потому без спросу не полез.
Отмахиваясь от жужжащей назойливой летучей дряни кивнул:
— Да валяй!
И сам пошел следом.
Слуга деловито и быстро освободил от одежки и сапогов второго татарина, накрыл ему срам лопухом и принялся за главнюка. Паша обошел кругом, всмотрелся. Сам не понял с чего? Но что-то привлекло внимание.
— Что там такое узрел? — спросил Хассе, предусмотрительно оставшийся неподалеку от сакральных костерков.
— Морда этого мертвеца почему-то мне знакома.
— В бою может встречались?
— Да нет, раньше его видал. Вот не пойму когда и где.
Паштет недоуменно почесал затылок. Определенно эту рожу — сморщенную и какую-то шакалью — он помнил. И явно из прежнего времени, столь легкомысленно покинутого. И манера одеваться у убитого какая-то странно памятная — словно с чужого плеча все надетое, сам труп оказался куда плюгавее, чем изначально казался. Без одежды как-то особенно паскудно выглядел, как тот рыцарь у старого карикатуриста Ленгрена — ехал такой пышный и громадный, а при купании снял доспехи с себя и с коня покрывало — и оба тощие задохлики оказались.
