Хассе подошел, посмотрел. В руке пучок веточек горящих, в другой аркебуза. Опытный зольдат — и любопытство тешит и на готовности полной. Не утерпел все же.

— Нашел на что глядеть, тьфу. Мертвяк как мертвяк. Пошли назад, тут уж совсем продыху от мух чертовых нету!

Действительно, мухи совсем осатанели.

Поспешно отодвинулись обратно к костерку и тут до Павла дошло.

Вспомнил! Точно эту харю раньше видел.

Крымский татарин, его современник, диссидент и борец с империализмом советским — вылитый был такой же, как две монеты. И не эти акче средневековые самодельные — а типа пары центов времен 21 века, ровненьких и одинаковых.

Герой Украины, награжденный за интеллектуальную храбрость именным пистолетом 'Форт-9', кавалер орденов и крестов Польши, Литвы, Чехии и прочих борцов с русским деспотизмом, естественно — орден получивший и от Турции — и все это за то, что выступил ярым инициатором полной блокады Крыма и из шкуры вон выпрыгивавший в старании отрезать крымчан от электричества и воды — не только питьевой, вообще от подачи воды. Ну и разумеется блокада от поставок продовольствия, стройматериалов и всего прочего, что людям для жизни необходимо.

Такой 'патриот крымских татар', что страшно становилось, глядя на этого нациста, которому наплевать было на то, что без света и воды окажутся ВСЕ крымские татары, ну разумеется кроме него самого.

И женщины и дети.

Без воды и еды.

И медикаментов.

В блокаде, его руками созданной.

Помнится собственноручно он участие принял в обрезании электропередачи на Крым. Очень старался татар без всего оставить. Как они будут выживать — борцу за права было насрать. И тем более про других прочих он не думал вовсе. За что украинцы, которым он торговлю угадил, были особо благодарны. А уж жители Крыма — и подавно.

В том числе и татары, которых их самозваный лидер посадил в блокаду.

За что его этими крестами и орденами и наградили.

Такие радетели за татарские права и блага, как Польша, Литва, Чехия и Украина. Известные благодетели!

Ну и Турция, конечно, там в этой стране в его честь даже два скверика назвали. Правда вот странность — в Турции нет крымских татар. Там, как они сами себя считают — турки крымского происхождения живут.

Потом устроитель блокады страшно обижался, что его не пускали ни в Крым, ни Россию. Как посмели??? У него же — права! Делать гадости и подличать!

Сам Пауль считал, что нацист, который для того, чтобы напаскостить противным москалям готов угробить свой же народ — скотина и ублюдок. Благо именно так поступил Гитлер. Русским он, бесспорно, нагадил, только вот немцев после этого угробил вдрызг. Обеспечил им политический и физический конец. Стала имперская нация сборищем безвольных вырожденцев. Которые вряд ли до конца века останутся нацией, потому как плодиться и размножаться практически перестали.

И даже стало как-то теплее на душе, что он такую сволочь грохнул, людолова, дезертира и рабовладельца. А учитывая еще и двух убитых деревенских мальчишку и девчонку — еще и детоубийцу. Ни малейших переживаний на тему, что 'ах, человеков убил!' не было совсем.

Наоборот — гордость и ощущение хорошо сделанной работы с легким поскребыванием в душе, что опять же — повезло в первую голову, сложилось удачно, а не то, как в кино у супергероя все своими руками сделано.

Сели опять к костеркам. Второй, спешнотатарский уже догорел.

— Как считаешь, полезут эти дезертиры опять? — глянул на Хассе.

— Могут. От отчаяния. И лучше бы полезли, меньше нам ноги по лесу бить. О, гляди, сотник идет!

Барсук подошел с озабоченным видом. Присел рядом на бревнышко.

— Куда Арслан так поскакал?

— Взялся коня этого дикого в разум привести.

— А! Хороший конь, почти аргамак! Остальные — то похуже будут. Что скажете, немчины, как дальше поступили бы?

Хассе пожал плечами, потом ответил не спеша:

— Пройти по следам, догнать и лагерь их взять. Твой стрелец следы читает, как монах книгу открытую. А те, что убежали — без головы остались и лошадок потеряли. Вооружены они плохо, справимся.

— А что этот пушкарь в боярском подарке щеголяет? Ты что ли панцырь ему подарил? Или в кости проиграл? — подозрительно покосился сотник на Паштета.

— Сам надел. Чтобы лучше ценность защитить. Потом заберу — буркнул Павел.

— Самовольство, однако — сказал Барсук очень неодобрительно, но с некоторым облегчением.

— Разберемся — успокоил его попаданец.

Подъехала конно пара стрельцов. Один — тот, что следопыт. Вопросительно глянули на немцев рядом с сидящим начальством. Пятой махнул рукой, дескать, тут все свои. И стрелец не без удивления сообщил, что судя по отпечаткам копыт и валяющемуся на дороге трупу, подстреленный татарин конно погнался за казаком, но от болта в спине окачурился, а лошадка его, потеряв всадника увязалась за угнанным казаком табуном. Так что татары обратили спину и ушли в лес. Своими ногами. Правда капли крови отмечены, кто-то из них еще и ранен.

— Догнать и добить, чтоб тут не шарились? — спросил старший канонир.

Сотник кивнул. Осталось дождаться Арслана, уфитилившего на горячем коне вдаль. Не ко времени и без разрешения старшого в группе, но почему-то Пятой к этому нарушению дисциплины отнесся как-то снисходительно. Хотя уже давно Паша знал его как строгого и серьезного начальника. Впрочем, все эти странности с кострами и последующий отчаянный прыжок на злющего коня Паша понял, как полагал, правильно.

Джигит хотел удостовериться, что лекарь — на светлой стороне, потому нечисть отогнать горазд и тут же — проверил свое счастие, что с талисманом-монеткой получил. И командир отряда посчитал, что повысить татарский политморсос — стоит однозначно. Теперь, если шею не свернет — станет другом. Ну а сверзится с коня...

— Позавтракать бы не грех было — намекнул Хассе.

— Уже распорядился — ответил Барсук.

Впрочем оказалось, что и без его приказа есть кому этим заняться. Кузнечиха с Нежило — когда только успели — а уже считай и поспели — куренка сварили и с крупой какой-то. Такой получился кулеш не кулеш, суп не суп, но полный котелок горячего душистого варева. Несоленый, конечно, ну да из сумки с вяленым мясом трофейным со дна собрали осыпь соленую.

Как раз начальству хватило покушать — Барсука пушкари тож к столу пригласили. В три ложки и управились. Паша про себя отметил, что куренок дорого сейчас стоит — одну чешуйку серебряную, судя по прошлым покупкам, как и куча медвежьего мяса вровень.

Расстаралась хозяйка, зачет ей!

А сама-то она что есть будет? От курицы только косточки обглоданные остались, да и те пара тощих собак без шума и лая аккуратно и тихонько выклянчила. Видимо такие скромные, чтоб внимания других псов не привлекать.

И Паштет задумался всерьез.

И так нищая Кузнечиха несет убытки. Курицу свою не пожалела. Не, так-то понятно, наши женщины такие, да, но неудобно страшно. Потому как он куда богаче вдовы, а невозмутимостью олигарха, которому по жизни все должны, а он — никому, не обладает.

И еще чертова курица напомнила, что свеженина куда приятнее, чем твердокаменные трофеи, от которых уже зубы ломит, как посмотришь. И пока не наступил пост — мяса хочется чертовски. А тут еще и Гриммельсбахер с кольчугой шестерной. Некрасиво выходит — Пятой начальник — а без доспеха. Игрок прохвост — а неловко его из панцыря вытряхивать, как-то не по-товарищески выглядит, тем более — не безопасно все это сейчас.

Попили кипяченой водички с заваренными смородинными листьями, от чего получился почти чай с сильным витаминным запахом и чуточку отдающий мышами, что характерно для смороды. Паша вздохнул, вспомнив мамину весеннюю настойку — ярко и живо зеленую, радовавшую глаз и нос, пахнущую обалденно, только выпивать ее надо было быстро — чем дольше изумрудный напиток стоял, тем сильнее мышами пах, отчего прелесть пропадала.

Чай этот самодельный пили серьезно, уверовали оба начальника, что — раз лекарь посоветовал и сам пьет — то полезно и здорово.

А потом и татары с укрощенной зверюгой пожаловали. Конь был весь в пене и мыле, словно купался, Арслан смотрел героем, словно с афиши блокбастера. Хотя видно было — и сам вымотался изрядно. Усмиренному коню ноги спутал и сел рядом, как пригласили со всем вежеством.

Но в лес дезертиров резать — вызвался тут же. Только воды выдул флягу жадно — и как огурец! Глаза сверкают, оживлен и всемогущ! Это не понравилось ни Хассе, ни Барсуку, чего Пауль не понял.

Когда сын Головы на колу уехал руководить татарами на своем конике, который все это время спокойно щипал травку неподалеку, Хассе тихо сказал попаданцу на ухо:

— Поостыть парню надо, нарвется ведь сгоряча!

— О чем ты?

— Больно уж он раздухарился. Не знаю, о чем вы с ним толковали, только мнится мне, что он очень уж вознесся и считает себя неуязвимым и несокрушимым. Такое плохо кончается. Не раз видал!

— Полагаешь глупостей наделает сейчас? — усомнился Пауль.

— Бой — это всегда опасность и сдохнуть можно от руки любой тупой скотины, если не бережешься. Что скажешь, сотник? — на удивление серьезно сказал старший канонир.

Пятой так же серьезно кивнул:

— Чаю, монетки твои — сильные обереги. Могут помочь. Но бог-то бог — да и сам не будь плох. А басурман посчитал, что теперь ему море по колено, все может. Согласен с почтенным пушкарем, тоже видал, как такие помирают быстро и глупо. Так что мы сейчас собираться будем, а ты с Арсланом поговори. Вразуми, молод он, горяч.

Паштет кивнул. Подставлять спутников ему не хотелось. Попросил, чтобы сказал Барсук воодушевленному джигиту перед вылазкой к лекарю подъехать. Благо и повод есть — про коня спросить.

Сам Хассе решил пока в деревне остаться, да и Пауль ему компанию составил. Не испытывал он сильного желания участвовать в лесном сражении — то, что стрельцы и люди джигита вырежут эту банду дезертиров — не сомневался ни разу. Потому — без него обойдутся!

Понятно, что эта остаточная банда — какая-то семья крымская, как положено на одного воина — пара-тройка хуже вооруженных, но одоспешенных помогал, а остальные — типа пажи и слуги, чтоб было кому лошадей чистить и обратно в Крым телеги с награбленным добром гнать. Воин — вон лежит, и его дружинник рядом, а остальные — подростки и их ликвидацию наблюдать совсем неохота, не тянет вот.

Сам с собой Павел не мог разобраться. Здесь — в это время — отношение к детям было совершенно взрослое. Тоже человеки, только еще не доделанные. Никаких сюси-масюси — ну насколько он мог судить, ясен день в домашних условиях он семейные дела не видал. Но у крымских татар в войске полно было мальчишек даже и не совсем подростков, а младше и противостояли им — часто тоже дети.

Мальчишке, что дозорным на дереве сидел в этой деревне лет 10 было, не больше и на него потратили напавшие последние свои две стрелы — то есть по-серьезному отнеслись.

Фон Шпицберген поморщился, поймав себя на нехорошей мысли — то, что крымчаки тут убили двоих малышей — почему-то не вызвало тех гадостных ощущений, которые он испытал, увидев как стрельцы вырезали охранявших табун коней татарчат. То есть странное вколочено — когда враг наших людей уничтожает — это понятно и привычно, враг он враг и есть. Иного от него не ждешь. Понятно, что и женщин и детей враг истребляет.

А когда наши воины режут малолетнего врага — какое-то возмущение и отторжение в душе возникло.

Они же дети!

Но ведь враги же!

При том вдвойне было неприятно и то, что попробуй он это высказать вслух — на него как на полного придурка поглядят и свои — и враги. Для них-то все понятно. Свои и чужие разделены именно по такому принципу. А возраст — да плевать на возраст. По делам тут судят. И ведь своими же глазами видал — татарчата-пастухи были вооружены — хоть и дерьмовым оружием, да, но оружием! Те же крестьяне тут в деревне такого не имели.

Хотя и взрослые мужчины. Но копье одно на всю артель. А у пастухов крымских — несколько было. И они умело их держали.

Маленькие и слабые — зато шустрые воины. И если б им выпал шанс — они бы Паштету выкололи глаза и вспороли брюхо в ответ на его гуманизм и пацифизм. И гордились бы своей победой до смертного своего одра.

Громадного воина победили!

В головы бы не пришло, что он их детство щадил.

Посчитали бы совсем глупым дурнем.

Не потому что они сами дураки — просто такое им никак не понятно.

И сдаваться тут не принято в принципе. Поднять руки во время боя — всего лишь глупость и трусость. Не оценят.

Такое может быть в каких-то малых разборках, носивших если и не семейный, но соседский характер — когда тот же хан Кончак взял в плен князя Игоря.

А чуток позже в битве при реке Калке сдались татаро-монголам в плен русские князья и их всех убили, при том не нарушив данного при капитуляции обещания 'не проливать ни капли крови'. Просто на пленных, уложенных на землю слоем, навалили дощатый помост и пировали там победители, пока под настилом хрипы не затихли. Раздавили насмерть задами, да.

А в войне Крыма с Россией плен означал банальное рабство. И зачастую сдохнуть было лучше. И вопросы гуманизма и пощады обе стороны бы не поняли. Разве что когда выгода была прямая — можно было на что-то надеяться — что выкупят свои. За очень большие деньги.

Но то особая тема. Пока про другое Пауль думал.

Дети, да. Недоделанные взрослые. С прописанной уже воспитанием программой ненависти и презрения к русским. И то, что отцы с дедами внушили — не перепишешь.

Но смотреть, как их резать будут — не хочется.

А ведь проблема так и осталась — что делать с малолетними — но врагами? Готовился когда к броску в прошлое — много чего читал про военное время. И получалось странное — немцы лютым террором на оккупированных территориях только разъярили население и сами же себе головную боль создали. Наши, завоевав Германию, максимально были лояльны к населению, сами голодали, но кормили побежденных сытнее, чем себя и никакой партизанской войны не возникло. Но и напугать немцев, чтоб они закаялись точить зубы тоже не вышло — и благодарности никакой за доброту не образовалось. Наоборот — какие только грехи советской армии не приписывались. То есть доброта к разгромленному врагу работает так же паршиво. Недорубленный лес — вырастает. Причем таким же вражеским, как и тот, который не дорубили.