И сидя тут — в местности, которую крымские воины выжгли и обезлюдили в прошлом году — и осколком разгромленной армии и в этом дотянулись — как-то само собой получалось думать на эту тему.
Вспомнилось давно читанное, что Чингиз-хан, за своего убитого отца мстя, уничтожил все племя татар -монголы зарезали всех мужского пола, кто был ростом выше тележной оси. Стоп! Только сейчас подумал. Опять все непонятно — откуда же тогда эти татары взялись, если их двести лет назад всех поубивали? Или уже триста? Пятьсот?
Запутано все. Хотя если честно — просто опять та же беда — французскую историю мы помним, а что у нас творилось — черт ногу сломит.
Впрочем, этих боевых подростков, что в лес убежали — зарубят безо всяких там размышлений. И не о том голову себе ломать надо — аккурат конские копыта стучат — счастливый Арслан приехал на рандеву и рот до ушей у сурового вояки.
Соскочил с седла — вежливо голову склонил. Счастливый такой, что глазом смотреть приятно, аж лучится. И не хочется его холодной водой отрезвления поливать, но если два опытных командира считают, что надо — тут Паша вздохнул.
А сделать и сказать ничего не успел, потому как словно из-под земли возник рядом разгоряченный Нежило с ворохом одежи — обужи и не обращая внимания на стоящего рядом воина заявил:
— Хозяййн! Все собрал, но там пэрстень на пальце у гололобого остался. Не снять!
Татарин презрительно фыркнул носом. Глянул свысока на неумелого слугу, потом — уже уважительно — на колдуна-лекаря.
— Снять, Эфенди?
— Да, помоги! — радуясь отсрочке ответил Паштет.
Как-то в голову не приходило, как выполнить совет начальников и не угадить в кои-то веки отличное настроение спутнику по походу. Знал Пауль, что хорошее настроение у людей редко бывает и чужое счастье даже и окружающим полезно.
— Тоже умник — тольки и могет щеки надувать — а вона — сидит жабой, не знат, что и делать! — вернул презрение слуга, показав хозяину взглядом на застывшего на корточках воина. Тот, судя по всему, еще только подходя вынул ножик, присел, взял руку мертвеца, чтобы ссечь палец — и замер неподвижно.
Подождав совершенно без толку, Пауль уже обеспокоенно сам поспешил к пациенту. Гадюка что ли там оказалась и тот боится пошевелиться?
Вроде никаких змей вокруг. Пара голых трупов и все. А парень сидит с ошалелым видом, словно ему по башке палкой дали с размаху и он птичек и бубенчики считает, что вокруг головы вьются. Ну, как в мультфильмах это состояние показывают!
— Что случилось, кардаш?
— Перстень...
— Что с ним не так?
На восковом грязном пальце — явно золотой, массивный — не с печаткой, а узор финифтью. Сидит плотно, ну так Нежило все и сказал.
— В чем дело-то?
— Это нашего рода перстень! Видишь знак? У отца такой был, у дядьки моего такой нынче, но поменьше. Ильгиз Безрукий не раз говорил про отцовский. А он тут — у этого вонючего шакала! Как попал?
— Ну у этого дохляка уже не спросишь. Снимай, как обещал, да и пойдем, чего тут сидеть...
— ...да, да, Эфенди, уразумейса!
И что-то еще под нос пробормотал злобно. Палец мертвеца словно сам собой в сторону отлетел, а воин зачарованно уставился на золотой перстень у себя на ладони. Словно спросонья поднялся и запинаясь пошел следом за Паштетом и его слугой. В себя немного пришел только уже у землянки. Оторвал взгляд от окровавленного кусочка золота.
— Продай, Эфенди? Все что захочешь!
— Погоди. Сначало — дело. Стой спокойно и давай помолимся — по разумению своему.
— Так еще не время намаза!
Вот жеж. Упустил, да. Но что поделаешь — не разбирается попаданец в тонкостях иной религии. Хотя татары эти и сами хороши гуси — обряд прохождения между костров — явно языческий. То есть от другого бога.
Но это их определенно не смущает. А тут вона как — молиться только в определенное время. А, семь бед — один ответ! И Пауль, строго посмотрев на собеседника внушительно молвил с теми же джедайскими интонациями:
— Аллах всемилостив и потому за искреннюю молитву не наказывает!
Татарин посопел носом и заметил, что коврика у него с собой нету. А без него молиться не получится. И омовение же сделать надо!
Пауль тяжело вздохнул. Надо опять выкручиваться. Вспомнил читанную переписку водителей-дальнобойщиков в Европе и надеясь, что не слишком уж лютую ересь лепит — возразил как можно более уверенно:
— Ты в походе, вне дома, да еще и перед боем! Так?
— Так! — кивнул Арслан.
— Ну и когда молиться надо? По времени или по делу? И как считаешь молился пророк Магомед? Когда было надо или только когда положено? То есть вот надо биться, а время не то? Враги подождут? Или все же Аллах всемилостевейший услышит и поможет? Слыхал я, что даже на коне сидя, молиться можно и то угодно будет Высшему, если по делу и искренне. Спорить будешь?
Татарин замотал головой. Спорить с колдуном, который даже и про Аллаха наслышан и про Магомета — совершенно не хотелось. Да и бой впереди точно будет. И помолиться — ну всяко не помешает. Хотя и страшновато не следовать установленным правилам. Вздохнул — и решился.
И в нарушение канонов оба — один не шибко верящий вообще, а другой понимая, что делает неправильно по форме, но по сути верно — помолились.
Павел немножко привел свои мысли в порядок. Перстень — его трофей, а продавать его — как-то душа не лежит. Но и даром отдавать — тоже обидно, просто раскидываться ценностями — глупо, никто не оценит, только дураком считать станут. Потому надо нагнать таинственности, а там видно будет. Глянул на волнующегося, словно девушка на первом свидании, десятника и веско сказал:
— Перстень пока останется здесь, у меня, потому как надо его проверить — нет ли на нем проклятия или других вредных чар. Все же в руках врага был. А тебе надо вернуться живым, но при том — в бою отличиться. Проникнись сказанным!
Арслан определенно проникся. Явно пересиливая себя — отдал перстень. Глядел жалостно. Не, так не годится. Надо нагнать морозу!
— Ты не чувствовал, что он холодит кожу и словно покалывает? — деловито спросил его Павел.
— Нннет! — немного испугался татарин.
— Да и аура у него... Наведенное зло чую я. Придется поработать на изгнание Зла! — как бы про себя, но на самом деле для слушающего, молвил попаданец, осматривая перстень. Поневоле в душе усмехнулся, потому как получилось словно у опытного сантехника при визите к неопытной хозяйке. И да — есть в сантехниках и авторемонтниках что-то джедайское. Да и у айтишников, когда с клиентами говорят — тоже.
— Ступай и помни сказанное! — приказал сыну Головы на коле.
Джигит словно послушный мальчик кивнул, потом поспешно двинул к коню своему, взлетел в седло и, уже поворачивая его сказал:
— К аргамаку, Эфенди, пока лучше не подходи — он очень кусачий. Его еще надо учить и учить! Дикий совсем!
— Понял! Удачи тебе в бою!
Арслан снова кивнул и был таков.
Паша поглядел на аргамака. Тот ответил злым взглядом. Скотина чертова!
И опять шло не так, как положено попаданцу нормальному. Ясень день — должно было самому вскочить на коня и трофей тут же покорно смирился б с седоком и все удивленно б ахнули, дивясь умению и могуществу витязя, гарцующего на усмиренном дикаре.
Но Паштет нынче был уже учен и отлично помнил свои ощущения, когда улетел с мотоциклом с дороги в кусты. Толком даже и не понял что произошло и как его там кувыркало, просто ехал — и вдруг железный конь куда-то делся, а его треснуло с хрустом несколько раз и очухался уже в густом кустарнике. Потом уже разобрался, что какая-то скотина разлила по дороге масло, а прошедший дождик спрятал пятно на асфальте, примаскировал.
К своему огромному удивлению убедился, что несмотря на сотряс мощный — кости вроде целы и защита (еще думал — тратиться на нее или нет) — здорово спасла. Шлем протерло до поролона, сорвав щиток и светофильтр, их даже не нашел, так хорошо улетели, у ботинка порвало подметку и от наколенных щитков мало что осталось.
Потом подташнивало и как-то странно организм себя чувствовал.
А кусты спасли конечно, смягчив удар. Была бы стенка — все бы там и кончилось. Шмяк — и все.
Повторять подобное с конем желания не было никакого. Успел уже узнать, что хоть и бились бравые мотоциклисты в больших количествах каждый год, но от конского поголовья за свою историю людей пострадало куда больше. Вон как казак пешего татарчонка конем стоптал нынче. Словно моцык педестриана на переходе!
А что кусачий этот конь... ну так тут что конь, что кот. Да, кусаются они многие. И от злобы и в виде ласки. Шкура-то лошадиная толстая и прочная, для них это так, пустячки, легкая забава. Кусь! Воздушный поцелуйчик. Милая игра. А человеку такое — ой как больно! Потому копытники на это внимательно смотрят — 'своим, равным' для лошадей быть нельзя. Надо себя поставить, чтоб понимали — кто тут главный. И когда у коников зубы режутся — близко не проходить. И нагрузки давать все время, выгуливать — стоялый конь звереет и дичает. И скорее всего тяпнет от души, как только в зоне досягаемости окажешься.
Когда Пашу обучали лошадиным наукам — удивило, что в ответ на укус бить нельзя. Потому как получится — игру принял и можно продолжить! Глядеть в оба глаза и как только зубами потянулся — рявкнуть, сбить с настроя.
Судя по тяжелому взгляду аргамака — на этого орать хором придется.
Месяц. Ежедневно.
С грустью вспомнился старина Марк. Ни разу всадника кусить не пытался и хлеб с солью аккуратно брал мягкими губами с ладони. Других лошадок, правда, цапал.
Ладно, время еще есть на подумать, что дальше делать.
Посоветоваться что ли и мнение спросить — что старший канонир скажет?
Ничего в голову не лезет.
Поглядел на перстень — солидная гайка. Желтая такая.
Понять бы еще сколько стоит.
Небось как вся эта деревня. Золото на Руси — редкость.
Да и со шмотками решать что-то нужно. Одежа — обужа в цене. А кровищу отмыть — любая баба с удовольствием возьмется. В холодной воде быстро отстирывается, а тут холодной воды полно.
И как-то вдруг с расчетливых мыслей съехал — Кузнечиха с корзинкой из своей землянки выскочила, увидела, что заметили ее, засмущалась, покраснела.
Особенно, когда постоялец спросил — куда, дескать, собралась.
И уж совсем маков цвет на щеках, после признания — что за грибами идет.
Миленькая такая, спасу нет!
Допер, что скорее всего — на свою еду набрать ей надо — небось по вдовьим запасам-то как Мамай прошел, да и курица может последняя была. И к кулешу утром вдову не позвали... Нежило-то хоть и малой, но жуковитый и себя не забудет — сухарик погрызет, а то и мяса вяленого на зубы свои определит...
А бабе брать неоткуда.
Но гость в дом — бог в дом!
Тут это свято чтут.
Отмахнулся от надоевших мух.
А от мыслей так не отмахнешься.
И почувствовал, что адски хочется ему идти с этой девчонкой, а не тут караулить не пойми что и кого. А она еще искоса глянула синими своими глазищами и словно аркан накинула. Ноги сами пошли! Не заметил, как встал. И почему-то в жар бросило!
— Погоди! — хрипловато сказал хозяйке.
— Ась?
— Я с тобой схожу!
На симпатичном личике что-то такое промелькнуло мимолетно, такая гримаска наверное, что женщине бы сказала многое, но Павел был не женщиной и состояние его иное было, чуточку помраченное — не понял. Хотя сидевший поодаль Нежило, даром, что малой, а скорчил свою физию в очень скептической ухмылке.
А Паштета понесло. Мигом схватил свою аркебузу, похлопал по карману — тут ли спички, проверил — тут ли ножик — и догнал странно улыбающуюся хозяйку. Та хмыкнула тихонько и не спеша пошла к лесу — благо недалеко он виден.
Оглянулся на минутку. Нежило, сидящий у палатки, всем своим видом выражал крайнее неодобрение, прям на мордашке у него это было написано. А дальше — за кустами — была видна едущая неторопливо кавалькада всадников, Империя пошла наносить ребелям ответный удар. Все стрельцы с сотником, все татары с десятником и знакомый тощий силуэт игрока в хвосте. Шестерней не сверкает — видать надоумил его начальник не отсвечивать.
Снаряжены по боевому, у кого есть доспех — все на себя надели. И Арслан поблескивает на солнце боевой сталью — значит, не бедняк, есть панцырь. Едут не спеша, но как-то неуклонно, хрен их остановишь.
А потом как-то враз забыл про сослуживцев и поспешил за девчонкой — вдовицей.
И мысли у него были вполне себе понятные.
Паштет сильно бы удивился, узнав, о чем рассуждают в этот момент вышедшие на тропу войны его знакомцы.
Лисовин больше всего опасался, что у татар чертовых хватит ума уйти в перекрест.
Привычка у басурман при уходе от погони была такая злоехидная — бежать на все четыре стороны. В самом прямом смысле — делятся на практически равные части и уходят — на юг, на север, запад, восток — и поди пойми, где они собираться будут, самое очевидное направление — не факт, что именно годное. Туда самые резвые отправятся, на лучших конях — и будут погоню изматывать, а остальные в условленное место двинут. И так делиться могут не раз — а как убедятся, что погоня за кем-то точно привязалась, так те тоже вроссыпь на все четыре стороны. А потом еще раз. И еще!
И соберутся вновь в условленном заранее месте, а погоня уже измотана и в сторону увелась далеко. Морочат голову, как заяц по пороше петли наматывающий! А это для них привычно и делать такое они умеют, уходя от настырной погони. Гоняться же по лесам за ними было достаточно бестолковым занятием. Был у Лисовина свой печальный опыт, когда обманули дурака на четыре кулака! Сейчас если они опять станут лошадными, добежав до своей стоянки и ума хватит им разделиться — тогда беда-печаль.
Времени потеряет прорву, а толку мало. И принес же враг рода человеческого этих тварей не к соседу Костьке, а к нему, Барсуку, словно других забот нету! Одна надежда — бегут сейчас безлошадные татарове пешком по лесу. Даже если у них и есть заводные кони, то всяко на лучших в набег поскакали, а остались те, что поплоше.
А рожи у разбойных дохляков — что в деревне его убиты — осунувшиеся были, некормленые. Тощее бегство получилось у них, не сытое. Мало каши ели, силенок не густо. Но найти и перебить их — очень важно, даже один живой враг дел может наворотить — не расхлебаешь! И чем меньше времени на боевые хлопоты потратит Лисовин — тем лучше. Потому как дел тут по хозяйству — великое множество, сразу и не сообразить, за что хвататься! Есть о чем голову ломать. Несколько лет назад с Литвы пришел мор, люди болеть и умирать стали и погода испортилась — неурожай уже пять лет. А еще и татары теперь откуда ни возьмись на голову свалились!
