— Только то, что есть ли рядом кто еще такой же беглый и можно ли получить выкуп хотя бы за седую собаку? — мотнул подбородком в сторону злобного старика с ножиком.
— Выполню!
Лисовин отъехал в сторону, глянул, что за добро навоевали. Две убогие кобылы под сумками и сакмы тощие, свисают пустыми мешками. Стрельцы оружие собрали... Железа только — одно копье, две простенькие сабли унылой цены, грошовые, потому как не из стали доброй, а куда грустнее качеством, а зато две дубины и три мослака — так называется самый дешевый кистень из деревянной рукоятки и мосла коровы или лошади на веревочке. Ножики, правда были, но трофеями стрелецкими только три пошло, татары с чего то за крымских очень всерьез взялись, обогнали в драке московитов. Одежка и обувка — тоже убогая совсем. Ни шатров, ни даже палаток простейших — несколько потрепанных плащей да потертые попоны — вот и все с чем ночевали. Но то сотника не слишком огорчило — главное соседей таких лютых обезвредил, не будет эта сволочь тут шастать.
А уже люди Арслана костерок взбодрили, дымком потянуло и первый из пленных завизжал, когда ему стали пятки жарить. Странно показалось Лисовину — обычно спокойный и сдержанный татарин тут как зверь дикий, зубы оскалил и о чем-то бешеным шепотом пытуемого крымца спрашивает. А тот — самый мелкий из взятых только визжит и десятника это бесит еще сильнее.
И смотреть на это неинтересно, потому как что в погорелой деревне, что в той, где ночевал дворянин — дел Барсуку выше крыши и забот полон рот. Следопыт подъехал, доложил на ухо, что проверил вокруг этого лагерька — натоптали густо, нищие ротозеи, но все следы из лагеря в лагерь же и возвращались, похоже что всех тут захватили дезертиров.
Подъехал к десятнику у костра.
— Что злой такой? — спросил.
— Моим родом называются! — зло буркнул тот, пнув плачущего мальчишку сапогом.
— Твои родичи? — удивился сотник. Только этого не хватало — если они все одного корня, то сложно разбираться будет, за родню татары встанут!
— Себе имя присвоили, собачьи выкидыши, думали мы все кончились! Самозванцы проклятые! — рявкнул десятник, явно оскорбленный тем, что эту мразь начальник мог посчитать за его семейных.
— С выкупом что? — успокоился Лисовин. Самозванцев не жалуют, а тут никого нету, кто меньше ростом, чем высота тележной оси, даже и той, что у татар — высокой арбы. Порешит их всех Арслан, тут уже сомнений нет. Ну и хорошо, меньше хлопот. А смотрят пленные — избитые, помятые и связанные — совершенно волчьими глазами. Зло и запоминающе. Таких ни в рабы ни в холопи брать нельзя — только убытки будут.
— Нет выкупа. Нищие они — надеялись, что в набеге разбогатеют и под наше имя себе вытянут побольше, мурзами станут, свиные хвосты!
И яростно пнул сопляка недожженого. Тот еще пуще возопил.
— Тогда кончай их побыстрее и поедем! — поморщился Лисовин.
— Не могу сотник! Перстень родовой ими заколдован, порченый он для меня, хочу узнать как его от чар избавить. Твой шаман обещал помочь, но их чародейство ему неясно, долго возиться будет.
Воин, стоявший у израненного старика у которого уже и кинжал, естественно, отняли и связали шаловливые руки, окликнул начальников, чтоб подошли ближе.
Лежачий, глядя каким-то ускользающе лживым взглядом, тихо сказал:
— О могучий мурза! Я могу открыть тебе — как убрать коварные чары с перстня твоего рода. Но мне, как главному в роду стыдно это сделать перед малыми и юными — убей их быстро и я тебе все расскажу без утайки!
Арслан глумливо заржал и плюнул лежащему в лицо:
— Шакалье отродье! Нашел дурака! Я им дам легкую смерть — а ты и так почти дохлый, посмеешься надо мной и заявишь, что вот натянул мне, глупому, нос, молокососы не горазды боль переносить и могли бы разговориться, а тебе уже пытки не страшны — ты и так наполовину мертв. Ищи простаков в другом месте, дырявый гнус! Живых у меня твоих выродков шестеро — трех просто так замучаю, чтоб ты на это смотрел и слушал, как они воют, а там посмотрю, насколько у тебя язык развяжется, старая скотина!
Раненый дернулся, взгляд стал осмысленным и ненавидящим. Попытался тоже плюнуть, но не смог — все на его бороде осталось. Выпучил глаза яростно, ощерился — ан зубов-то у него сильная нехватка.
— Беззубая змея! Паскудный червяк! Это ты придумал наше имя украсть, гнойный прыщ? — ехидно спросил десятник, упиваясь видом униженного врага и радуясь, что он — молодой — а перехитрил этого пожившего долго ублюдка.
Старик задергался, клокочущим голосом стал призывать самые разные беды на голову стоящего над ним татарина, словно смола в котле забулькала, сыпанул зловеще заковыристыми проклятиями и хоть стоящие неподалеку татары и стрельцы — кто язык понимал — тревожно переглянулись и попятились непроизвольно, хоть и были смелыми воинами, Арслан же и бровью не повел.
— Тьфу на тебя еще раз, старая крыса! Эй! Не трусить! Он нам ничего не сможет сделать, а сам он сдохнет — и долго и мучительно, этот ветхий, бессильный колдун!
Лисовин и сам немного приужахнулся, когда услышал и разобрал, что им всем этот недобитый пожелал, но быстро опомнился — обереги явно работали сильнее, чем злобное колдунство разгромленного врага. Больно уж картина на полянке была говорящей. Разгром это.
Полный.
Потому тут как тупой стрелой в панцырь стреляет крымчак. Отскочат его ковы.
Хотя и не стоит судьбу искушать, черт его, гололобого знает. Раз выкупа не будет — чего терять время? Смотреть, как побежденным пальцы отрезают, носы и уши? Глаза выкалывают? Как на костре жарят пятки? Так доводилось уже не раз видеть, только свои уши от вопля и плача опухнут, и в голове потом звон два дня стоять будет, а толку от того никакого. Да и не любил сотник такие зрелища.
Арслану — да, ему это необходимо, что там за перстень и в чем его злое очарование — разобраться надо прямо здесь и сейчас. Знак знатного рода должен быть чистым и добро приносить, так что десятник в своем праве и его обязанность — мясничить пойманных самозванцев до получения результата, потому как татарское колдовство оно может и такое как немецкое, оружие оно сходно у всех, но особенности на первый взгляд неважные могут оказаться очень серьезными. И может Пауль фон Шпицберген и не справится. Видал такое своими глазами Лисовин — из татарских луков немчины были не горазды стрелять, хотя и глазомер и сила в руках была — ан не получалось. И точно так же татары с арбалетами немчинскими не горазды были, хотя и не дураки вовсе. Но вот — не их это.
Потому сказал подчиненному, что со стрельцами в деревню вернется, там же и встретятся. И поехал не спеша, слыша за спиной глухой топоток конских копыт его стрельцов и многоголосый вой и плач — на полянке начали выбивать из пленных все, что они знали.
Воров вообще никто не любит, а когда крадут имя рода и славу его — вдвойне плохо. Потому как на века вечные такое след дает.
К деревне когда вернулись — удивился еще больше Лисовин. Табун татарских коней-лошадей у землянки Кузнечихи — а в теньке сидят немчины и шиш этот безродный, что к деревне приблудился.
Пауль на ноги поднялся, навстречу вышел. Спросил — по здорову ли, и что с набежцами? Сотник с коня слез, ноги разминая, вежевато ответил, что все слава Богу. Сам спросил ответно — что за кони?
Оказалось, что взял лекарь себе в послужильцы этого казака и предлагает Барсуку Пятому купить табун. В хозяйстве-то пригодится.
Погорячился, определенно. Фон Шпицберген не знал, конечно, что были у хозяина деревни свои виды на табун этот, казак этот скользкий был человечишко и жил тут из милости, толку от него немного было, но все ж мужичишко, хотя по хозяйству не сказать, что пахорукий, но ленивый, казачурством своим попорченный. Видать было, что вольной жизни сладкой хлебнул и был даже богат какое-то время назад — а потом в ничтожество пришел. Ан про то, как можно жить, не копаясь в земле — помнит и забывать не хочет.
Потому — раз убег казак, уворовав у немчина оружие и доспехи, да коня справного — по праву и обязанности порядок тут блюсти обязан был Лисовин. То есть вора и конокрада поймать, своей властью наказать и получить табун в свою пользу. Кони и лошади нужны были тут погорельцам как воздух и вода. А уворованное себе оставить можно было бы запросто. На моей земле — значит — мое! И кольчужка бы пригодилась самому сотнику и седла... Потому по возвращении собирался стрелецкий начальник послать следопыта и с ним людей — чтоб казака того нашли, взяли и прибили. Понятно — не сдался бы тот подобру, поздорову. И вернулись бы с прибытком и жить бы стало легче — не любил Лисовин мутных людей рядом.
Порушил этот план лекарь, вот же незадача!
Впрочем горевал сотник недолго — как военный человек и начальник он внутренне всегда был готов, что обстановка вокруг может поменяться в любую минуту. Потому вздохнул только грустно и спросил лекаря:
— Ты его хоть прихолопил, или вольным оставил?
И понял по бараньему взгляду немчина простофильного, что тот даже вопрос не понял. С луны свалился! При том известно же — что если человек вольный — то он удерет в любой момент и ловить его никто и не почешется. А вот если удрал холоп — то тут его искать будут всерьез — потом поймают и вернут. Потому-то старосты в деревнях и тиуны у дворян и бояр — как раз холопы.
Однако, время было обедать и в животе бурчало — перед боем стрельцы и их начальник не поели толком — и потому, что сытого в сон клонит и злости в сытом меньше, да и с пустыми кишками не так страшно что в живот ранят. Вот если утробу набил жратвой и туда тебя ткнули — тогда точно каюк.
Но бой закончился, теперь и покушать стоит.
Кашу уже наварили, но немчины предложили мяском ее сдобрить. Вскладчину хотят свинью купить. Ну, такое предложение всегда к месту, какой же воин от мясного отказываться будет! Но беда в том, что не на рынке, а кормить вроде как гостей, да еще полезных — обязан хозяин. Гость в дом — Бог в дом, так Барсука отец учил с детства.
Потому отдал распоряжение старосте, чтоб тот обеспечил пирушку свиньей и овцой — для татар. Выбрал чтоб тех животин, что на зиму не останутся — видал уже хозяин, когда по приезде деревню проверял, овечку со сломанной задней ногой и свинью одноглазую с попорченным рылом. Мясо будет постное, ну да не до жиру.
Еще и потому на траты пошел Лисовин, что торговаться потом предстояло. А лекарь человек совестливый и жилки купеческой в нем нету, потому в благодарность за теплый прием хозяину будет уступать в цене. Вот пришлось бы торговаться с его старшим канониром — так не стал бы его кормить Барсук, наоборот, с голодным бы дело вел, потому как траты были бы напрасны — немец этот — жох и своего не упустит.
Каша как раз упрела, когда мясо стали варить и жарить. Народ тут собрался опытный и толковый и убоину разделали мигом, а овца со свиньей и пикнуть не успели, как уже их превратили в еду.
Пауль слыхал вроде, что мясо должно созреть, вылежаться, но тут народ был простой и свеженине обрадовался искренне. Потому все вмиг сделали. Жареное на угольях мясо было на вкус Паши жестковато, но пошло на 'ура', а уж аромат был восхитительным. Готовили немцы и стрельцы, а бабы в солдатскую готовку не лезли
Но про Кузнечиху попаданец помнил и потому посолив и, замотав в лист лопуха кусок горячей свинины отнес его даме своего сердца в землянку.
Та страшно удивилась, но приняла с благодарностью и тут же вгрызлась в сочный кус мяса. Очень голодная была и давно такой вкусноты не ела. Паша не стал мешать, а когда возвращался увидел тонкие улыбочки на мордах сослуживцев, понимающий взгляд Хассе и странное — почему-то довольное выражение лица Лисовина.
После обеда завалились поспать по тутошнему обычаю.
Когда проснулись — как раз вернулись из леса татары, уставшие и злые. Не добился Арслан ничего толкового, врали и изворачивались пленные самозванцы до конца, а как проклятие снимать — не сказали. Наоборот, новых наговорили от души. И это даже матерых воинов смущало, смурные приехали. Но мясу обрадовались — на одной каше уже несколько дней сидели. Готовили в своей посуде, сами — но судя по разговорам — довольны остались.
А Паулю пришлось вести торг. Вскоре он уже стал подумывать, что ей-ей проще было бы того казака в лесу ножом зарезать, такая головная боль началась, что куда там.
Причем — с самого начала. Оказалось, что Лисовин с арабской цифирью не знаком, а принятые здесь и сейчас цифры обозначаются буквами! Обычными буквами из алфавита!
В которые, учитывая головоломное название цифр у московитов Паштет никак не мог врубиться. Прямо зашифрованная математика. К тому же, хоть Павел и помнил таблицу умножения, но давно разбаловался калькуляцией электронной, а тут солоно пришлось — считать и писать не на мониторе, а на песочке веточкой.
Голова кругом! Да к тому же чертовы кони и мерины и лошади оказались все разными и соответственно ценности были каждая голова — другой. Впору было оптом продать, но тут неожиданно возопил Нежило, да и Хассе его поддержал — много терял бы на таком опте Пауль, а эти двое с чего то его интересы как свои собственные стали отстаивать!
Ну со старшим канониром понятно — начальник подчиненного защищать перед посторонними обязан. Но слуга-то!
Поглядел на своего Нежило иным взглядом. Немножко в душе удивился.
Потом успехнулся.
В том, покинутом времени, многие скоробогачи и их уточки, как называли подруг 'новых богатых' из-за вкаченного в губы и скулы силикона, отчего женщины становились на одно лицо все, о слугах всерьез мечтали многие. Особенно — дамы с толстыми кошельками папиков.
А так как что такое слуги — знали эти скоробогачи крайне мало, в основном из кино — то брали за образец викторианскую Англию с ее чопорностью и вышколенностью прислуги.
Голубая мечта у безродных, но наворовавших — чтоб их род длился вечно и у сорок пятого по счету рода баронета был сорок пятый дворецкий из потомственного рода слуг, гордящийся, что его семья всегда прислуживала высокородному хозяину. Десятками поколений. Верой и правдой, самозабвенно.
Одна беда — из нашего ворья никто дворянами не был, воспитание было самым подзаборным — уголовно-воровским и потому обожавшая золотые унитазы публика знать не знала — что такое викторианская Англия и ее слуги. А там был такой порядок строгий, что и в гвардейской воинской части дисциплина куда слабее. И что самое характерное — по струнке ходили не только слуги. Хозяева тоже были опутаны тысячью правил, установок и традиций. И никаких вольностей быть не могло — общество не поймет. Езди как трамвай по рельсам, не нарушая устоев и приличий! А иначе — позор, обструкция и общество выкинет вон не только тебя, но и всех твоих родичей, потому как шелудивая овца все стадо портит!
