Борьба Абеляра и Бернара была не только бескомпромиссным столкновением теоретических позиций, но и противоборством однотипных и очень ярких индивидуальностей. Хотя учение Абеляра было осуждено церковью на соборах в Суассоне (1121 г.) и в Сансе (1140 г.), пробужденный Абеляром рационализм уже не исчез из западноевропейской философии. В середине XII в. его ученик Петр Ломбардский попытался осуществить ту же задачу, которую в IX в. в Византии решал Иоанн Дамаскин — создать схоластическую систематизацию христианского вероучения. Его сочинение «Сентенции» через полвека после смерти его создателя было осуждено на Латеранском соборе в 1215 г., однако вскоре запрет с него был снят и оно стало признанным учебником официальной теологии. Церковь решила использовать рационализм для укрепления своих пошатнувшихся теократических позиций.
Учеником Абеляра был и Иоанн Солсберийский, английский философ и крупный церковный деятель, автор широко известного «Поликратика», содержащего серьезные размышления о светской и церковной властях и о том, как они должны взаимодействовать. Выводя из философских оснований широкую политическую теорию, Иоанн пришел к оправданию тираноубийства и неповиновения власти, если она не выполняет наложенных на нее богом обязанностей. Светской направленностью и большим интересом к фольклору отличалось творчество другого английского писателя и поэта XII в. Уолтера Мапа.
Интерес к натурфилософской проблематике характерен особенно для мыслителей Шартрской школы, крупнейшего интеллектуального центра того времени, в особенности Гильома Коншского, увлекавшегося идеями античной атомистики.
Однако поиски духовного синтеза развиваются не только в сторону усиления рациональности, они устремляются и в глубь человеческой души. В их основе лежит мистика платоновско-августиновской религиозности. На смену страху перед богом — «царем небесным» приходит экзальтированное мистическое тяготение к богу-искупителю, который через свои страдания, слитые с очищающими страданиями человеческой души, через осознанную и полную любовь приводил бы смертного к тому состоянию, что превышает страдание и наслаждение. В пределе мистическая медитация должна была бы иметь своим итогом слияние человека с творцом, но не в субстанциональном смысле, а как сопряжение воли и любви. Порой такая мистическая любовь обретала социальную форму, когда она от блаженства в боге обращалась на людей и мир, заставляя трудиться на благо ближних и общества (этот поворот особенно характерен для народных ересей).
Философствующая мистика Бернара Клервосского, Гуго (1096—1141) и Ришара (ок. 1162—1173) Сен-Викторских, неоплатоников Шартра, достигшая предельной утонченности, порой эстетически-изощренная, нашла отклик и в светской литературе XII в., в поэзии трубадуров и миннезингеров. Но к концу XII в. мистика проникла во фландрские монастыри, снова оживилась в Германии, привлекла и мирян. Сторонники проповедника Арнольда Брешианского — катары и вальденсы, еретическое учение которых охватило юг Франции и проникло в Италию, сделали из мистических исканий радикальные выводы о ненужности церкви как посредника между человеком и богом, ибо путь к нему должен лежать не через организацию, а через евангельскую бедность и чистоту, апостольское братство и первозданную безгрешность.
Немецкая мистика или замыкалась в глубинах человеческого духа, отрезая его от мира и церкви, или, возвращаясь к миру, сближалась с пантеизмом и тоже обесценивала церковь и культ. В Италии мистические искания Франциска Ассизского парадоксально обернулись не уходом от мира, а обращением к нему.
Для XII в. характерно нарастание интереса к греко-римскому наследию. В философии это выражается в более углубленном изучении древних мыслителей. На латинский язык с арабского и греческого начинают переводиться их сочинения, прежде всего произведения Аристотеля, а также трактаты античных ученых Евклида, Птолемея, Гиппократа, Галена и др. В литературе усиливается тяга к классическим образцам, особенно к Овидию. Античные образы заполняют страницы произведений лучших писателей того времени — Хильдеберта Лаварденского, Алана Лилльского, Пьера из Блуа и других. Авторы XII в. порой настолько хорошо владели цицероновской риторикой, что могли бы поспорить в этом с гуманистами Возрождения.
В Италии римская традиция не могла иссякнуть и в раннем средневековье, сохранялась в литературе, праве, быте. Произведения древней архитектуры и искусства были все время «на глазах» жителей Италии и тех, кто ее посещал. В Италии никогда не прерывались связи с Византией и Востоком, в частности арабским миром. Начавшееся во второй половине IX в. своеобразное «византийское возрождение» и огромный интерес арабов к древнегреческой философии и науке получили в Италии еще больший резонанс, чем во Франции и других странах Западной Европы. В Италии в XII в. делались переводы сочинений Платона и Аристотеля с греческих оригиналов, а не с их арабских версий. Особое внимание проявлялось к сочинениям естественнонаучного характера, медицинским, астрономическим. Италия стала центром изучения римского права, которое в определенной мере помогало расшатывать устои феодального общества, ибо могло быть использовано не только папой и феодальными верхами в обосновании своих привилегий, но и городами и формирующимся бюргерством в защиту собственных прав. Болонская юридическая школа, существовавшая с XI в., в 1158 г. превратилась в университет.
Увлечение античным наследием, усиление рационалистических тенденций приводило к росту светских и антиклерикальных элементов в культуре, расцвету литературы на национальных языках. XII—XIII вв. — это время, когда сложившийся ранее в устной традиции героический эпос стал важнейшим звеном средневековой книжной словесности.
Средневековое сознание было пронизано историзмом. Хранителем истории, коллективной памятью, жизненным эталоном, средством идеологического и эстетического самоутверждения был героический эпос, который сконцентрировал в себе важнейшие стороны духовной жизни, идеалы, эстетические ценности, поэтику средневековых народов. Корни героического эпоса Западной Европы уходят в глубь варварской эпохи. Об этом прежде всего свидетельствует сюжетная канва многих эпических произведений, в основу ее положены события времени великого переселения народов.
Первые записи эпических произведений в Западной Европе относятся к VIII и IX вв. Как уже упоминалось, ранний этап эпической поэзии связан с развитием раннефеодальной военной поэзии, кельтской, англосаксонской, германской, древнескандинавской, которая сохранилась в уникальных разрозненных фрагментах.
Эпос развитого средневековья — народно-патриотический по своему характеру, вместе с тем отразил не только общечеловеческие ценности, но и рыцарско-феодальные. В нем происходит идеализация древних героев в духе рыцарско-христианской идеологии, возникает мотив «борьбы за правую веру», как бы подкрепляющий идеал защиты отечества, появляется «куртуазная беллетристичность».
Эпические произведения, как правило, структурно целостны и универсальны. Каждое из них задумано и реализовано как воплощение определенной картины мира, охватывающей множество сторон жизни героев. Отсюда естественное смешение исторического, реального и фантастического, высокой идеализации, типизации и бытовой конкретности, изображения героических деяний и наставлений житейского здравого смысла, трагического и комического. Эпос вмещал в себя систему мировосприятия и мировоззрения, духовный опыт многих поколений, их этические достижения. Он, вероятно, в той или иной форме был знаком каждому члену средневекового общества, был общенародным достоянием.
В западноевропейском эпосе можно выделить два потока: исторический (героические сказания, имеющие реальную историческую основу) и фантастический, более близкий к фольклору, народной сказке (что не исключает наличия в нем и ярких, реалистических элементов).
Французский эпос, зародившийся в Каролингскую эпоху, сложившийся в IX—X вв. в устном народном творчестве запечатлен в «Chansons de gestes» («Песнях о деяниях»), которые, как правило, исполняли бродячие певцы-жонглеры (в Германии — шпильманы). Его древнейшее ядро составляет «Песнь о Роланде», повествующая о битве воинов Карла Великого с испанскими маврами (в действительности битва была с басками) в Ронсевальском ущелье в 778 г. Ее героем в эпосе становится королевский-племянник Роланд, чье рыцарское своеволие (он отказывается затрубить в рог в критический момент сражения и призвать на помощь своего могущественного дядю) обрекает его и весь отряд на гибель. Но именно безрассудное мужество и безоглядность, верность воинскому долгу, «милой Франции», христианству воспеваются в эпосе как наиболее привлекательные черты этого героя. «Песнь о Роланде» — строгий воинский эпос, сосредоточенный на героических деяниях.
Близкий к нему испанский героический эпос «Песнь о моем Сиде» дает более широкую картину, на фоне которой разворачиваются не только подвиги, но вся жизнь героя. Он дошел, как и «Песнь о Роланде» в большом количестве версий, которые позволяют «выстроить» весь путь Сида — кастильского рыцаря, героя Реконкисты, начиная с юности. Сид не безрассуден, он не только воин, но и мудрый государственный деятель, пекущийся о благе отечества, готовый пожертвовать для него личными интересами. Широкое распространение в Испании получили короткие лироэпические поэмы, которые исполняли певцы хуглары.
Во французском и испанском эпосе очень сильны патриотические мотивы, что позволяет провести определенные аналогии между ними и русским «Словом о полку Игореве». Патриотический долг идеализированных героев оказывается превыше всего. Реальная военно-политическая ситуация приобретает в эпических сказаниях масштабы события вселенского размаха и через такую гиперболизацию происходит утверждение идеалов, которые подчас перерастают рамки своей эпохи, становятся человеческими ценностями «на все времена».
Героический эпос Германии — «Песнь о Нибелунгах» значительно более мифологизирован. В нем мы тоже встречаемся с героями, имеющими исторические прототипы, в частности Этцелем (Аттилой), Дитрихом Бернским (Теодорихом Великим), бургундским королем Гунтером и др., но и в ней изображение событий дается «крупным планом». Историческая основа романтизирована и опоэтизирована. Главный герой эпоса — принц Зигфрид, который помогает Гунтеру в сватовстве к богатырской деве Брунхильде. Под видом Гунтера он побеждает ее в воинском поединке и в любви. Когда через много лет тайна открывается, Зигфрид становится жертвой мести Брунхильды, а обретенный им клад Нибелунгов скрывается под водами Рейна. Вдова Зигфрида Кримхильда, через много лет ставшая супругой короля Этцеля, обрушивает свою месть на Гунтера и его воинов, а затем и сама погибает ужасной смертью. В немецком эпосе сильны сказочные мотивы, многие элементы сближают его с рыцарским романом.
Связанный с определенным типом историзма, героический эпос средневековья был средством ритуально-символического осмысления действительности, что характерно как для Запада, так и для Востока. В этом проявилась определенная типологическая близость средневековых культур разных регионов мира. Героический эпос в XII—XIII вв. соседствовал с рыцарским романическом эпосом, основу которого он составлял, а затем был и потеснен им.
Светские устремления, антиаскетические настроения нашли яркое воплощение в рыцарской культуре. Своими корнями она, с одной стороны, уходит в глубины самосознания варварских народов с их культом вождя, личной верности и военной доблести, а с другой — в развитую христианством концепцию служения. Сначала служение понималось как преимущественно религиозное, но позднее приобрело намного более широкое значение и распространилось также на область чисто светских отношений, вплоть до служения даме сердца.
Кодекс рыцарства требовал от человека многих достоинств, ибо рыцарь — это тот, кто «благородно поступает и ведет благородный образ жизни». «Идеальный рыцарь» Тристан был прежде всего доблестным воином, великолепно владевшим всеми видами оружия. Он прекрасный охотник, знаток повадок зверя и дичи, сведущ в свойствах трав. Тристан великолепно образован, «в совершенстве овладел семью главными искусствами и многими языками», он «знаменитый музыкант», как сообщает автор норвежского варианта «Романа о Тристане и Изольде». Вдобавок он еще и поэт, искусен в шахматной игре, его манеры безукоризненны. Тристана отличают верность в дружбе и любви, великодушие к врагам, щедрость. Удаль его часто переходит в безрассудство. Расчет, понятие личной выгоды совершенно чужды Тристану. Он все время живет в мире сильных страстей, открыто выражает свои чувства, его внутренний мир чрезвычайно эмоционально насыщен. И что особенно важно, Тристан находится в непрестанном действии, ему чужда леность души. Жажда подвигов, пожалуй, у Тристана становится более могучей, чем даже страсть к Изольде.
Конечно, в реальной жизни рыцари были, как правило, весьма далеки от подобного идеала. Значительная часть была невежественной, грубой, по существу неграмотной. Но максимальные требования к рыцарю сформировались в высокий этический кодекс, который в идеале сплачивал рыцарство. Лучшие черты рыцарского эпоса вошли в мировую культуру.
В культуре рыцарства чрезвычайно важной была внешняя сторона. В жизни рыцаря многое было сознательно выставлено напоказ. Храбрость, щедрость, благородство, о которых мало кто знал, не имели цены. Рыцарь постоянно стремился к первенству, к славе. О его подвигах и любви должен был знать «весь христианский мир». Отсюда внешний блеск рыцарской культуры, ее особое внимание к ритуалу, атрибутике, символике цвета, предметов, этикету. Рыцарские турниры, имитировавшие настоящие сражения, возникновение которых восходило еще к дофеодальным временам, языческой, варварской древности, были важными событиями в жизни рыцарей. Особую пышность они приобрели в XIII—XIV вв., когда на них собирались рыцари со всех концов Европы. С рыцарством в основном связано развитие западноевропейской геральдики.
XII в. — время возникновения рыцарского романа, куртуазной поэзии. Одним из его главных источников был кельтский эпос о короле Артуре и его рыцарях Круглого стола. Герои этого бретонского цикла Ланселот и Персеваль, Пальмерин и Амадис и другие воплощали, по мысли создателей романов, высшие человеческие ценности, которые, собственно, находились вне религиозной сферы, принадлежали не потустороннему, а земному, но все же героическому, прекрасному и самоценному бытию.
В него вошла и прекраснейшая повесть о любви и смерти — история Тристана и Изольды, навеки оставшаяся в сокровищнице человеческой культуры. Ее «классическую» версию создал французский поэт Тома (Томас), долго живший в Англии, потом ее использовал и Беруль, Готфрид Страсбургский и другие подражатели. Основу сюжета составляет история взаимоотношений короля Марка, его невесты, а затем жены Изольды и его юного племянника рыцаря Тристана. Выпив по ошибке любовный напиток, Изольда и Тристан навеки полюбили друг друга, однако они не могут ни открыться в этом Марку, ни разорвать трагическую связь. Все они глубоко страдают, но бессильны перед жестокой судьбой, безжалостно влекущей влюбленных к смерти. Неподдельная искренность, великая сила любви — страсти, жажда и невозможность обретения счастья придают трагическую силу повествованию.
