Беглецы. Новая реальность

— Пошли, — схватил он ее за руку, чувствуя под пальцами мелкую дрожь. — Пошли отсюда!

Они вырвались из душного марева танцзала, наскоро натянули в прихожей тулупы и вывалились на улицу.

Морозный воздух, густой и колючий, ударил в разгоряченные лица. Мастерград спал, укутанный в белую, беззвучную пелену. Снег лежал пушистым, нетронутым полотном, поглощающим все звуки, и только редкие желтые квадраты окон тускло светили из-за ставней, словно прищуренные сонные глаза. Тишина была абсолютной, гробовой, и их собственные шаги по рыхлому насту гремели в ней оглушительно. Пар от дыхания клубился густыми облаками, растворяясь в черной вышине неба, усеянной ледяными, не мигающими звездами.

— А почему ты не применила, ну свои... силы? — сорвалось у Егора глухо, когда они немного отошли от школы. Здесь было совсем безлюдно, только ветер шелестел снежной пылью по конькам крыш. — Ведь могла же отшвырнуть, не сходя с места.

Она хохотнула — резко, отрывисто, будто подавилась этим звуком, и грубо вытерла ладонью мокрые от слез глаза.

— Ну просто забыла о них...

И тут Егор неожиданно захохотал сам. Это был сдавленный, нервный хохот, вырвавшийся из самого горла, смесь облегчения, злости и абсурда. Они стояли напротив темного силуэта школы, из которой только что сбежали, и дружно, почти истерично хохотали, выплескивая в морозную ночь всю накопленную ярость, унижение и адреналин. Их смех, одинокий и дерзкий, гулко отражался от спящих фасадов и терялся в бескрайней снежной тишине.

И в этот миг, в скупо очерченном свете звезд, со смешными следами на щеках и растрепанными ветром волосами, Бажена казалась просто обычной девчонкой. Хрупкой, обиженной и до боли живой.

Морозная тишина после смеха была особенной, какой-то интимной и звонкой. Они шли по заснеженным улицам Мастерграда, превращенным лунным светом в декорации из серебра и синего стекла. Тени лежали глубокими провалами, и скрип снега под ногами лишь подчеркивал вечернее безмолвие.

— Пойдем, — сказала она тихо, не глядя на него. — Я... я хочу напоить своего спасителя чаем.

Егор кивнул, чувствуя, как в груди забухало сердце. Что-то назревало, но вот только что?

Бажена вела его мимо спящих, темных мастерских, к длинному зданию госпиталя.

— Меня поселили тут, — пояснила она шепотом, словно боясь разбудить само здание. — В комнате для персонала, на ночных дежурствах.

Она обошла угол, отыскала почти невидимую в тени дверь, и через секунду ключ щелкнул в скважине.

В комнате пахло травами, воском и лекарствами. Узкая кровать, стол с книгами и склянками, печурка-буржуйка. Бажена зажгла лампу, и в ее мягком свете она снова стала огромной в этом крошечном пространстве, ее распущенные волосы касались спинки стула.

Они пили чай с горьковато-цветочным ароматом, сидя на краю кровати, плечом к плечу. Тепло смывало последнюю дрожь.

— Дякую (спасибо по-древнерусски), — сказала Бажена, не отрывая взгляда от кружки.

— За что?

— За то, что спас меня от этой дуры... Кто она тебе? — девушка внимательно посмотрела на Егора.

— Она, — Егор пожал плечами, — да в общем-то никто... Так вбила себе в голову что-то.

Он замолчал и наткнулся на требовательный взгляд светло-серых глаз, нехотя продолжил:

— Да не давал я ей никаких оснований, вот клянусь тебе!

В ее глазах не было магии — только усталость, одиночество и вопрос.

— Егор... Ты все еще боишься меня? Того, что я могу?

Он отставил кружку, взял ее ладонь — тонкую, с шершавой кожей и нежными пальцами.

— Нет. Сейчас — нет. Ты просто девушка, такая же, как все.

Уголки ее губ дрогнули. Потом она подняла руку и медленно, давая ему время отпрянуть, коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми и чуть дрожали.

— Дякую, люба.

Егор замер. Ее прикосновение звенело по всем нервам. Цветочный запах от нее смешивался с дымом и травами, опьяняя.

— Бажена, ты... ты уверена?

В ответ она наклонилась. Ее теплые губы коснулись его — несмело, вопросительно. Это был поцелуй-исповедь.

Испытание он не выдержал. Он ответил, руки нашли ее талию, притянули, стирая расстояние. Ее тело оказалось гибким и послушным. Егор почти задыхался от стука ее сердца рядом со своим, почти сводя с ума.

Поцелуй перестал быть вопросом, он стал ответом на все сомнения.

Она оторвалась, ее влажные губы были в сантиметре от его. Щеки у нее разгорелись.

— А я боюсь. Ты у меня первый, лада... — выдохнула она, приложив рот к его уху, — и рассудок его долго не мог разбить на слова жаркий гул ее шепота.

Она гибко извернулась, не покидая его объятий, и погасила лампу. Потом откинулась на подушку, увлекая его за собой. В комнату хлынул лунный свет, ложась на ее скулу, на изгиб шеи.

Ее волосы раскинулись темно-рыжим ореолом. В ее взгляде, омытом лунным светом, не было больше ни ведуньи, ни воительницы. Была только женщина. И все было незнакомо, и бесконечно правильно. Когда ее пальцы неумело расстегивали пуговицы его рубахи, а губы нашли шрам на плече, Егор понял, что он дома.

— Вот и славно. А синяк... приложите лед. Нечего портить имидж моей помощницы. Ступайте работать.

* * *

29 ноября.

Сегодня был день, который я не забуду никогда. Вроде бы ничего особенного — привел девушку познакомиться с родителями. Но когда эта девушка — Бажена, а родители — мои, это целая стратегическая операция с непредсказуемым исходом.

После маминого приглашения я колебался неделю. Бажена для матери... ну помню я ее скандал. Так что когда она сказала мне пригласить ее в гости, то я натуральным образом офонарел. А для отца она вообще непонятное явление. Я почти решил, что это плохая идея. Но Бажена сама спросила: 'А когда мы пойдем к твоим родичам? Негоже так'. Видала, наверное, мои сомнения. И я понял — отступать некуда.

Мама с утра устроила большую уборку, к ужину потушила курицу с грибами в горшочке. Видно было — нервничает. Я после обеда купил пирогов с капустой и мясом — тех самых, из кооперативного магазина дяди Экимяна. Дорого — но и черт с ним!

Предупредил Бажену: 'Моя мать... она добрая, но может сказать что-нибудь резкое. Не обижайся. Отец скорее будет молчать и наблюдать. Брат — еще тот шутник'. Она кивнула: 'Я умею слушать. И молчати. И глаголити, когда потребно'.

Пришла она в новой рубахе и поневе — подарок женщин из швейного цеха — в благодарность за помощь их родственникам. Ткань добротная, узор скромный, но красивый. Волосы заплетены в одну тугую косу, как у наших девушек. Выглядела... как обычная, очень красивая славянская девушка. Только взгляд выдает — необычный.

Я постучался и дверь открылась. Мы с Баженой вошли. Тишина. Зимний вечер заглядывал в окно, но в квартире было светло — ярко горели лампы по углам. Алексей, у двери, вытаращил глаза. Мама замерла у стола, отец поднялся со стула.

'Мама, папа, Алексей — это Бажена. Бажена — мои родители и брат Алексей'.

Она сложила руки на животе, сделала четкий поклон — уважительный, как к почтенным людям в ее мире. 'Добрый вечер. Мир дому вашему'.

Мама опомнилась первой. 'Проходи, проходи, милая. Раздевайся, садись за стол. Ты не замерзла?'

— Благодарствую, все добре, — снова поклонилась Бажена.

Мы стряхнули с валенок налипший снег и переобувшись, прошли в родительскую комнату.

Потом был ужин. Самый напряженный час в моей жизни. На будущей Руси пока не накормишь гостя не принято было его расспрашивать и по лицу мамы было видно — она с трудом сдерживается.

Наконец мама разлила по тонким фарфоровым чашкам, привезенным еще из 'старого' мира, настоящий чай. Запасы его заканчивались, так что мастерградцы постепенно переходили на травяные чаи. Вся надежда оставалась на купцов из далекого государства Ширваншахов, но вряд ли смогут привезти его много.

И тут началось самое опасное. Мама сыпала вопросами, словно из пулемета. Про семью, про откуда она, как попала к нам. Бажена отвечала сдержанно, но честно. Что отец ее был кузнецом, погиб во время злосчастного сражения с варягами князя Рюрика. Что мать погибла, когда находники огнем и мечом усмиряли гордых словен. Как скиталось сиротой бесприютной, как ее приметил и взял в ученицы волхв Белотур.

Я увидел, как изменилась в лице мама при этих словах и, уже собирался вмешаться, как мама небрежно поинтересовалась, чему именно она училась. Оказалось, многому. Глаголице и письму ромейскому. Языку ромеев и немецкому, счислению чисел. Ну и травам, чтению звезд и владению СИЛОЙ.

Тут отец не выдержал и спросил то, что, видимо, всех интересовало: 'А эти... твои способности. Они откуда?'

Александр Иванович, то не ведаю я. Это как спрашивать, откуда у мастера умение превращать руду в железо. Матушка когда помирала передала мне это. То дар наш родовой. Белотур научил дар понимать и направлять.

Она говорила это без пафоса, просто как о ремесле. Видно было, что отцу такой ответ понравился. Он уважает профессионалов.

Потом младший, конечно, не утерпел: 'А правда, что ты муравьями командовала?'

Я ему потом всыплю, обормоту! Язык без костей!

Бажена улыбнулась. 'Не повелевал. Просила. Они... добрые работники. И мудрые'. И перевела разговор на него — спросила про школу, про его увлечения. Леха, расплывшись, стал рассказывать про футбол и планы на будущее. Она слушала его внимательно.

Главный момент наступил в конце ужина. Она сказала, глядя в чашку: 'Я, знаешь ли, Бажена, сначала очень испугалась. За сына. То, что ты умеешь... это пугает'.

Бажена поставила свою чашку. 'И аз боялась ся. Вы... Град ваш — диво такое. Повозки без коней, горницы до небес, оружие, которое бьет громом. Вы пришли и свет перевоплотили. Страшно. Да увидела я: что вы лечите детей. Мудрости учите. Строите для жизни. И ваш сын...— она посмотрела на меня, — люб мне'.

Когда я уходил проводить Бажену, мама обняла ее (осторожно, словно хрустальную вазу) и сказала: 'Приходи еще. Ты... хорошая девушка. Понравилась ты нам'.

На улице Бажена выдохнула, и все ее напряжение улетучилось. 'Мати твоя... сильная. Яко старая липа. Прогибается под ветром, но корнями держит ся крепко. Чтима есть'.

А я понял, что прошел какой-то важный рубеж. Мои два мира — старый, родительский, и новый: страшный и прекрасный, в котором есть Бажена — сегодня не столкнулись лбами. Они осторожно, с разных берегов, протянули друг другу мост. И по нему можно пройти.

P.S. Леха потом сказал: 'Нормальная телка. Только смотри, она тебя в лягушку не превратит'. Получил подзатыльник. Но сказал без злобы, больше с завистью.

5 декабря

Короче! Сегодня сдали четыре многоквартирных дома. В старом мире такое событие прошло бы незамеченным, а здесь это настоящий праздник. Дома деревянные, два этажа, длинные, как китайская стена. И главное — теперь в них и вода холодная, и удобства в доме, централизованные! Для полутора сотен семей, которые ютились в летних домиках и времянках, это настоящие хоромы. Короче, гляжу на эти стены и думаю: всего полгода назад здесь был пустой берег, а теперь — улицы, люди, жизнь!

Утром встретились с Баженой у ее больнички. Она отпросилась у Пастуховой — та ворчит, но отпускает ко мне. Мы теперь почти не расстаемся. Когда она не на работе а я не на службе, конечно! После того вечера... Ладно, не буду об этом. Главное, что с ней хорошо. Спокойно.

На площади к обеду яблоку негде было упасть. Наши, ну кроме тех, кто охранял город, местные из окрестных весей, смоленские купцы на санях с товаром приперлись — нюх на торговлю у них звериный. Дома стоят ладные, бревна светлые, смолой пахнут. Наличники с резьбой — плотники у аборигенов в этом деле мастера — залюбуешься. Бажена смотрит, головой качает: 'Лепо у вас. Не то что в наших весях — курные избы да темень'.

Потом на крыльцо одного из домов тяжело поднялся Чепанов. Ему за семьдесят, но сегодня он даже в новом полушубке стоит прямо, руку в карманах прячет — видно, мерзнет старик. Дождался тишины и говорит про то, что мы здесь всерьез и надолго. Что в старом мире люди в долги влезали на три жизни вперед за такое жилье, а мы своими руками за полгода отгрохали. Что у нас уже больше тысячи жителей, школа, больница, баня, лавки, торговля с Киевом и Смоленском, даже купцы из Ширвана приплывали. Короче, не выживаем, а живем полной жизнью. Народ зашумел, захлопал. А Чепанов под конец объявил: