Беглецы. Новая реальность

Егор удивленно поднял брови, в глазах читалось недоверие и усталая готовность к новой ссоре:

— Мам? Ты же сама говорила...

— Говорила, но я ошибалась, — мягко, но твердо перебила Ольга. Она посмотрела в заледеневшее окно, за которым темнел новый, суровый мир. — Она твоя девушка, а мы не знакомы с ней... это, сынок, как-то не по-людски. Совсем не по-людски. И я не хочу так больше.

Глава 8

Прошла неделя после памятного разговора с родителями. Напряжение в доме Петелиных слегка ослабло, но не растаяло окончательно. Егор помнил слова матери, но все откладывал решительный шаг — познакомить Бажену с родителями.

Вечер в Мастерграде выдался по-зимнему морозным, но сухим. Молодежь города собралась на еженедельные танцы в просторном, еще пахнущем свежей древесиной зале школы.

Посредине стояла парта. На ней надрывалась, наполняя все вокруг звуками, коробочка магнитолы. Вниз, к автомобильному аккумулятору на земле, разноцветными змеями тянулись провода. Яркие платья девушек, смесь домотканых понев и сохранившихся ситцевых платьев из 'старого мира', пестрили в свете керосиновых ламп и фонарей. Несколько пар в центре зала кружились в медленном танце. Гораздо больше парней и девчонок, возрастом от шестнадцати до двадцати с хвостиком, кучковались по углам, куда свет почти не попадал. От печки тянуло смоляным запахом дыма.

Егор стоял у стены, чувствуя себя немного не на своем месте. После спецназа, плена, ятвягов и всей этой истории с Баженой простые радости казались ему странно далекими. Он наблюдал, как веселится его младший брат Алексей, как ловко отплясывает с какой-то девушкой сослуживец, с которым вместе ходили в команде Ушакова — Мельников Роман.

И тут к нему подошла Бажена. Она была в простом платье из темной шерсти, подаренном кем-то из женщин-мастерградок. Платье сидело на ней неловко, скрывая привычные линии, но волосы, обычно заплетенные в тугую практичную косу, сегодня были распущены и рассыпались по плечам темно-рыжим водопадом, в котором играли блики огня. В девичьих глазах читались смущение, вызов и капля надежды.

— Танцевать будешь? — спросила она негромко, старательно пряча взгляд.

Он попытался сделать улыбку легкой и позволил себе шутливую интонацию:

— С тобой-то? — сделал паузу, и в его голосе, помимо шутки, невольно прокралась та самая, грызущая его сомнениями, серьезность. — Конечно буду.

Последнюю фразу он произнес с утрированным 'кавказским' акцентом — глупой отсылкой к старому советскому анекдоту, которую она, конечно, не могла понять. Тонкие брови Бажены дрогнули в удивлении.

Он положил руки на ее горячую от смущения и тонкую талию, стараясь отдаться ритму танца. Но раз за разом на ум приходили слова матери: 'Она, может, и не спасала вовсе, а приворожила...' А вдруг... А вдруг она в чем-то права? Что, если это чувство — не его, а наведенное чарами? Эта мысль, как ледяная заноза, вонзилась в самое сердце танца, отравляя каждое прикосновение.

Красивая женщина, хорошая музыка, а над головой таинственно светятся фонари, оставляя углы зала в полумраке. И он с легкомыслием, охватывающем мужчин в присутствие красавец, забыл о подозрениях. В сантиметрах от себя он видел ее глаза, чувствовал незнакомый цветочный запах, и, хотя голова слегка кружилась, за эти мгновения он успел прочесть в бездонных светло-серых глазах, что он ей не безразличен. Совсем не безразличен. Ему было так хорошо, и он очень надеялся — ей тоже.

Он не видел, как из угла, из полутьмы, за ними наблюдала Маринка Шушпанова и как зло сверкали ее глаза.

Музыка смолкла, и Бажена уловила во взгляде спутника легкую грусть, словно сожаление. Он провел ее до прятавшейся в тени стены смешливой группы девушек и под их дружное шушуканье направился к окну, где кучковались сослуживцы из спецназа.

— Красивая, — произнес его боевой 'брат' Максим Плотников. Егор уловил в его голосе нотки зависти и ответил односложно:

— Ага.

Он уже собирался снова пригласить девушку, когда из угла, куда отвел Бажену, раздался приглушенный девичий вскрик. Предчувствие, острое и знакомое, кольнуло Егора. Брови его сошлись у переносицы, взгляд стал напряженным.

'Бажена!'

Он ринулся через толпу, расталкивая танцующих. В углу разворачивалась тихая, но яростная драма. Маринка, забыв про все приличия, вцепилась в распущенные волосы Бажены и, налегая всем телом, пыталась повалить ее на пол. Бажена в свою очередь молча и безуспешно пыталась нащупать волосы соперницы.

— Оставь его! — шипела Маринка, лицо ее было искажено не только ненавистью, но и болью. — Оставь, ведьма! Пришибу на...!

— Маринка, прекрати! — рявкнул Егор, вклиниваясь между девушками, но Маринка вцепилась в соперницу с такой силой, что он не смог ее оторвать.

— Брэк, девушки! — заревел знакомый голос Балу, и двое мужчин наконец оттащили впавшую в боевую ярость Маринку к стенке. Егор заметил на ее щеке свежую царапину.

Он обернулся к Бажене, ожидая увидеть холодный гнев, ту самую леденящую мощь, что легко могла бы отшвырнуть обидчицу. Но ничего этого не было. Она стояла, опустив руки, и смотрела на свои ладони с таким искренним недоумением и растерянностью, словно впервые видела их беспомощными. Страх и ярость в ее глазах угасли, сменившись пустотой и стыдом.

— Пошли, — схватил он ее за руку, чувствуя под пальцами мелкую дрожь. — Пошли отсюда!

Они вырвались из душного марева танцзала, наскоро натянули в прихожей тулупы и вывалились на улицу.

Морозный воздух, густой и колючий, ударил в разгоряченные лица. Мастерград спал, укутанный в белую, беззвучную пелену. Снег лежал пушистым, нетронутым полотном, поглощающим все звуки, и только редкие желтые квадраты окон тускло светили из-за ставней, словно прищуренные сонные глаза. Тишина была абсолютной, гробовой, и их собственные шаги по рыхлому насту гремели в ней оглушительно. Пар от дыхания клубился густыми облаками, растворяясь в черной вышине неба, усеянной ледяными, не мигающими звездами.

— А почему ты не применила, ну свои... силы? — сорвалось у Егора глухо, когда они немного отошли от школы. Здесь было совсем безлюдно, только ветер шелестел снежной пылью по конькам крыш. — Ведь могла же отшвырнуть, не сходя с места.

Она хохотнула — резко, отрывисто, будто подавилась этим звуком, и грубо вытерла ладонью мокрые от слез глаза.

— Ну просто забыла о них...

И тут Егор неожиданно захохотал сам. Это был сдавленный, нервный хохот, вырвавшийся из самого горла, смесь облегчения, злости и абсурда. Они стояли напротив темного силуэта школы, из которой только что сбежали, и дружно, почти истерично хохотали, выплескивая в морозную ночь всю накопленную ярость, унижение и адреналин. Их смех, одинокий и дерзкий, гулко отражался от спящих фасадов и терялся в бескрайней снежной тишине.

И в этот миг, в скупо очерченном свете звезд, со смешными следами на щеках и растрепанными ветром волосами, Бажена казалась просто обычной девчонкой. Хрупкой, обиженной и до боли живой.

Морозная тишина после смеха была особенной, какой-то интимной и звонкой. Они шли по заснеженным улицам Мастерграда, превращенным лунным светом в декорации из серебра и синего стекла. Тени лежали глубокими провалами, и скрип снега под ногами лишь подчеркивал вечернее безмолвие.

— Пойдем, — сказала она тихо, не глядя на него. — Я... я хочу напоить своего спасителя чаем.

Егор кивнул, чувствуя, как в груди забухало сердце. Что-то назревало, но вот только что?

Бажена вела его мимо спящих, темных мастерских, к длинному зданию госпиталя.

— Меня поселили тут, — пояснила она шепотом, словно боясь разбудить само здание. — В комнате для персонала, на ночных дежурствах.

Она обошла угол, отыскала почти невидимую в тени дверь, и через секунду ключ щелкнул в скважине.

В комнате пахло травами, воском и лекарствами. Узкая кровать, стол с книгами и склянками, печурка-буржуйка. Бажена зажгла лампу, и в ее мягком свете она снова стала огромной в этом крошечном пространстве, ее распущенные волосы касались спинки стула.

Они пили чай с горьковато-цветочным ароматом, сидя на краю кровати, плечом к плечу. Тепло смывало последнюю дрожь.

— Дякую (спасибо по-древнерусски), — сказала Бажена, не отрывая взгляда от кружки.

— За что?

— За то, что спас меня от этой дуры... Кто она тебе? — девушка внимательно посмотрела на Егора.

— Она, — Егор пожал плечами, — да в общем-то никто... Так вбила себе в голову что-то.

Он замолчал и наткнулся на требовательный взгляд светло-серых глаз, нехотя продолжил:

— Да не давал я ей никаких оснований, вот клянусь тебе!

В ее глазах не было магии — только усталость, одиночество и вопрос.

— Егор... Ты все еще боишься меня? Того, что я могу?

Он отставил кружку, взял ее ладонь — тонкую, с шершавой кожей и нежными пальцами.

— Нет. Сейчас — нет. Ты просто девушка, такая же, как все.

Уголки ее губ дрогнули. Потом она подняла руку и медленно, давая ему время отпрянуть, коснулась его щеки. Ее пальцы были теплыми и чуть дрожали.

— Дякую, люба.

Егор замер. Ее прикосновение звенело по всем нервам. Цветочный запах от нее смешивался с дымом и травами, опьяняя.

— Бажена, ты... ты уверена?

В ответ она наклонилась. Ее теплые губы коснулись его — несмело, вопросительно. Это был поцелуй-исповедь.

Испытание он не выдержал. Он ответил, руки нашли ее талию, притянули, стирая расстояние. Ее тело оказалось гибким и послушным. Егор почти задыхался от стука ее сердца рядом со своим, почти сводя с ума.

Поцелуй перестал быть вопросом, он стал ответом на все сомнения.

Она оторвалась, ее влажные губы были в сантиметре от его. Щеки у нее разгорелись.

— А я боюсь. Ты у меня первый, лада... — выдохнула она, приложив рот к его уху, — и рассудок его долго не мог разбить на слова жаркий гул ее шепота.

Она гибко извернулась, не покидая его объятий, и погасила лампу. Потом откинулась на подушку, увлекая его за собой. В комнату хлынул лунный свет, ложась на ее скулу, на изгиб шеи.

Ее волосы раскинулись темно-рыжим ореолом. В ее взгляде, омытом лунным светом, не было больше ни ведуньи, ни воительницы. Была только женщина. И все было незнакомо, и бесконечно правильно. Когда ее пальцы неумело расстегивали пуговицы его рубахи, а губы нашли шрам на плече, Егор понял, что он дома.

— Вот и славно. А синяк... приложите лед. Нечего портить имидж моей помощницы. Ступайте работать.

* * *

29 ноября.

Сегодня был день, который я не забуду никогда. Вроде бы ничего особенного — привел девушку познакомиться с родителями. Но когда эта девушка — Бажена, а родители — мои, это целая стратегическая операция с непредсказуемым исходом.

После маминого приглашения я колебался неделю. Бажена для матери... ну помню я ее скандал. Так что когда она сказала мне пригласить ее в гости, то я натуральным образом офонарел. А для отца она вообще непонятное явление. Я почти решил, что это плохая идея. Но Бажена сама спросила: 'А когда мы пойдем к твоим родичам? Негоже так'. Видала, наверное, мои сомнения. И я понял — отступать некуда.

Мама с утра устроила большую уборку, к ужину потушила курицу с грибами в горшочке. Видно было — нервничает. Я после обеда купил пирогов с капустой и мясом — тех самых, из кооперативного магазина дяди Экимяна. Дорого — но и черт с ним!

Предупредил Бажену: 'Моя мать... она добрая, но может сказать что-нибудь резкое. Не обижайся. Отец скорее будет молчать и наблюдать. Брат — еще тот шутник'. Она кивнула: 'Я умею слушать. И молчати. И глаголити, когда потребно'.

Пришла она в новой рубахе и поневе — подарок женщин из швейного цеха — в благодарность за помощь их родственникам. Ткань добротная, узор скромный, но красивый. Волосы заплетены в одну тугую косу, как у наших девушек. Выглядела... как обычная, очень красивая славянская девушка. Только взгляд выдает — необычный.

Я постучался и дверь открылась. Мы с Баженой вошли. Тишина. Зимний вечер заглядывал в окно, но в квартире было светло — ярко горели лампы по углам. Алексей, у двери, вытаращил глаза. Мама замерла у стола, отец поднялся со стула.

'Мама, папа, Алексей — это Бажена. Бажена — мои родители и брат Алексей'.