Голоса забытых

Анклав. 4177 год после Падения Небес.

Книга Лица Великой Войны.

Не могу не опубликовать письмо сержанта Антона Прохорова, в котором всего несколько строк:

Слушал от однополчан, что собираете Вы, Анна Андреевна, истории не о подвигах и героях, а о нас, о простых людях.

И захотелось мне поделиться одним случаем.

Помню, помог я как-то одной старушке, совсем плохой подняться, а так каким-то чудом выхлопотал место в стационаре ей.

Так на прощание она меня благословила:

— Спасибо, сынок нечем тебя мне отблагодарить, так пусть хоть пуля тебя не возьмет и вернёшься ты к своим родным

И думается мне, что только слова той старушки между мной и смертью в те времена стояли, поэтому и вернулся я живой.

Анклав. 4177 год после Падения Небес.

Книга Лица Великой Войны.

Каждое из полученных мной писем, каждый разговор и каждое интервью, что я брала, — все эти истории, очень точно были выражены в словах Татьяны Ивановны, которая, теряя сознание от слабости вела уроки во время блокады.

Эти слова были переданы мне в десятках писем её учеников:

Дети, постарайтесь понять и передать свои детям: даже в самой беспросветной тьме, в самой безвыходной ситуации нужно остаться людьми.

Анклав. 4173 год после Падения Небес.

Книга Лица Великой Войны.

Ирина Александровна Сизова была из Запретных подразделения, из Фей, из тех самых, кого имперцы прозвали баньши, тех, о чьём существовании старались не вспоминать.

Необычайно худая и стройная, она старалась не делать лишний движений.

Часто подолгу замирая, будто бы прислушиваясь к чему-то.

В такие минуты она была необычайно похожа на мраморную статую или одну из героинь плакатов Александра Уайта.

— Отбор был жёсткий. Брали только из разведки и спецподразделений, не всех, только тех, кто успел в бою побывать. Врали только имевших награды и рекомендации от комиссаров и товарищей. Говорят, рекомендации значили больше иного. Не знаю. Списки тех, кому предстояло пройти процедуру утверждал лично Глава, как списки Пограничников Федерации.

Улыбается и пододвигает ко мне домашнее печенье.

— Кушай, не стесняйся.

Хотела ответить, но промолчала уже знала, что мои слова тут лишние.

Это их истории.

Я здесь для того, что сохранить и передать потомкам всё то, чем они найдут в себе силы поделиться со мной и миром.

— Помню, как зачитали нам приказ о назначении. Помню, как зачитали слова о том, что когда войны окончится Глава обнимет каждую из нас, своих внучек да, он нас всех считал своими внучками обнимет и попросит прощения но это будет после победы, и за неё нам всем придётся заплатить страшную цену

Ирина Александровна улыбнулась и тонкие струйки шрамов, изрезавшие лицо, ожили.

— Нас почти сотня была в первом наборе, тех кому позволено было пройти процедуру. Феями стали семьдесят две. И это, говорят, был ещё неплохой результат.

Ирина Александровна замерла.

— Нашей добычей были походные лагеря. Подразделения на марше. Мы нападали в ночи. Скорость и ночь два наших оружия. И крик, за него нас прозывали баньши, не только имперцы прозывали, если честно. И не только они нас боялись, если уж совсем честно. Оно и понятно слышали, что мы с врагами делали, а некоторые даже видели.

О том, что Феи создавались в основном для сражений с Убер-Зольдами, чем и занимались большую часть времени, Ирина Александровна не стала говорить.

С Убер-Зольдами был бой на равных, они нас убивали мы их. С простыми людьми не так. коротко пояснила мне Ульяна Дмитриевна Аппатова, которая пусть и не дала интервью, но всё же дала адрес Ирины Александровны.

После окончания Великой Войны, Ирина Александровна, как и все из Запретных, была направлена на реабилитацию.

— Реабилитация помогла не всем. Многие так и остались там, в тех центрах. Но я всё понимаю нельзя было нас такими, какими мы вернулись с фронта, людям показывать. Им мирную жизнь надо было налаживать.

Ирина Александровна вновь замерла, будто бы прислушиваясь к себе.

— Пришла я домой, после реабилитации, седая. Двадцать один год мне тогда был, а я уже беленькая. В дверях меня мама встретила. Она сразу всё поняла и заплакала. Глупая. Я ведь хотя бы живой вернулась. Из наших, из первого набора, только я живой и вернулась.

О послевоенном времени Ирина Александровна только и сказала, что, когда в пятьдесят третьем умер тот Глава, с которым мы Великую Войну прошли, так она, как и многие из ветеранов на щеки своих нанесла раны великого вождя должно оплакивать не водой, а кровью.

Анклав. 4174 год после Падения Небес.

Из книги Цветы на могилах.

В смертное время, которое началось с приходом необычайно суровой зимы, мало кто мог рассчитывать на помощь или хотя бы сочувствие, — у многих не осталось сил даже на тёплые, ободряющие слова.

Две малолетние девочки, из тосийцев, сразу видно сироты, они приходили к булочной, что ютилась на углу Бокатова и Тверинской, приходили перед ее закрытием и с разрешения продавщицы собирали хлебные крошки, которые не заметили, не собрали посетители с карточками.

Лейтенант Валков, человек за несгибаемость и беспримерную твёрдость, принёсшие ему с начала Великой Войны уже две звезды героя, прозываемый Костыль, увидев этих двух мелких крысок, ползающих по полу в булочной, остановился.

Пайка у него хорошая, офицерская. Да и не просто офицерская две звезды героя к ней прилагались иной директор крупного предприятия нынче хуже питается.

Увидел просвет в доспехе коли. пришла на ум нужная цитата из Болотник.

— Увидел просвет в доспехе коли. повторил лейтенант вслух и направился к булочной.

Попытался окликнуть девочек, которые уже выходили из дверей.

Так они юркнули в ближайший дворик.

Подобное бывало часто, особенно с крысюками.

Одичавшие, голодные, отвыкшие от человеческих тепла и ласки, брошенные дети могли испытывать только страх.

Страх этот был многогранен.

Страх, что не позволят собрать даже те крохи, которые им сейчас удаётся собрать.

Страх, что не удастся найти подъезд, где удастся погреться.

Страх, что выгонят и ночевать придётся на улице.

Страх натолкнуться в тоннелях на изменённых Изнанкой.

Страх, что тебя поймают и увезут пойманные солдатами дети не возвращались на улицу и это тоже пугало. Слухов тогда ходило много. Разных.

— Белку в глаз стрелой бьет лишь дурак умный силок ставит. ухмыльнулся в усы лейтенант и достал из своего рюкзака шоколадку.

Планы у него на шоколадку были иные, но в том же Болотнике на эту тему говорилось просто и понятно Лучше один живой соратник сейчас, чем десять мстителей, когда тебя уже закопали.

Распечатал упаковки, поломал, чтобы куски получились, и положил приманку на рюкзак, что бросил прямо в снег.

Отошел немного. Достаточно, чтобы девчонкам могло показаться, что можно попробовать шоколад забрать.

Нюх у тосийцев получше людского иные собаки завидовали.

И это сработало.

Одна, что постарше робко подошла.

Потом подошла и ещё сестрёнка.

Хрумкают.

Куда им, крыскам, было до боевого офицера, дважды героя.

Верещали они недолго слишком слабы были, чтобы долго пытаться вырываться.

Когда притихли они, офицер им рассказал о том, что у него еда, у него тепло, у него дом.

И тогда откуда-то из бесформенной темноты появилась ещё девочка.

Эльфийской крови это читалось даже на истощенном лице ребёнка, это не могли стереть ни голод, ни страх, ни грязное тряпьё, заменявшее ей одежду.

— Дядя, возьми меня я так помру. проговорила она.

Когда боевой офицер, ни единожды поднимавший под шквальным вражеским огнём своих солдат в атаку, стоял в дверях своей квартиры с тремя найдёнышами и смотрел в глаза своей жены, слов не нужно было.

Елена всё поняла без слов.

Она была женой офицера.

Анклав. 4174 год после Падения Небес.

Книга О людях, что крепче камня. Воспоминания блокадников и их родных. Из воспоминаний Марии Ивановой.

Моя бабушка всегда помнила. Помнила, до самой своей смерти.

Она говорила, что мы (я тогда была ещё совсем маленькой) пережили блокаду только благодаря Шраму нашему рыжему коту с разорванным ухом и шрамом через нос. Если бы не этот хулиган, мы бы умерли с голоду, как половина нашего квартала.

Шрам был обычным котом. Почти. Единственная особенность, из тех, что почти сразу видно, его глаза светились в темноте жёлтым, как у некоторых тварей с Изнанки.

Бабушка хоть и была человеком образованным, в школе учительницей литературы до самой смерти проработала, имела награды, но, когда впервые поняла, что Шрам мутант, не стала сообщать куда следует, а сказала: Не нам судить, какими глазами смотреть на этот свет.

Когда пайки во второй раз сократили, Шрам стал нашим кормильцем.

Каждую ночь он уходил через дыру в подвале и возвращался с добычей: грызунами (бабушка варила из них похлёбку с лебедой), птицей (редкая удача), какими-то гадами появившиеся с приходом Изнанки (их бабушка вываривал до безвкусной каши).

Шрам никогда не ел первым.

Сидел рядом, следил, чтобы мы разделили добычу, и только потом получал свою долю.

Кот чуял налёты раньше, чем завоет сирена.

Чуял каким-то своим, кошачьи чутьём.

Бабушка, когда мы бежали в бункер, несла его в сумке, прижимая к груди, а соседи косились: Кота таскает, когда люди гибнут

А ещё Шрам чуял Изнанку, чуял солдат Райха.

Только тем и спаслись, когда солдаты Райха заняли наш район (район отбили, но почти неделю мы прятались в таких местах, о которых, если бы Шрам, мы бы никогда не узнали).

За ту неделю солдаты Райха убили почти всех, кого не убил голод и бомбежки.

Убили или забрали с собой.

Осенью 4142-ого еды не стало совсем.

Шрам похудел до костей, став слишком похож на тех тварей Изнанки, которых последнее время только и таскал, но Шрам всё равно охотился.

Помню, я очень боялась, что однажды Шрам не вернётся с охоты.

Бабушка успокаивала меня: Такие, как он всегда возвращаются по глазам же видно, — не оставит своих.

И Шрам возвращался.

Всегда.

Зимой 4143-его наши отбросили врага, и блокада была снята.

Появилась еда.

Помню, бабушка плакала.

Почти сразу начались зачистки.

Искали предателей, шпионов, диверсантов и тварей с Изнанки последних расплодилось много.

Говорили, что они, когда сбивались в стаи, даже на людей нападали. Я не видела, но очень боялась.

Пришли наши, из особого отдела, за Шрамом.

Бабушка не отдала.

Не помню, что она тогда кричала им.

А она не рассказывала говорила, стыдно ей за сказанное тогда.

Помню, что старший их выписал какую-то бумажку и велел её потом заверить в мэрии, чтобы не было больше ни у кого вопросов по коту.

И помню ещё, уходя, отдал честь Шраму и поблагодарил за службу.

Бабушка, правда, говорила, что не было такого.

Шрам умер в 4149-м от старости.

Его похоронили на кладбище.

На плите было написано:

ШРАМ

КОРМИЛЕЦ И ЗАЩИТНИК

СПАС 3 ЖИЗНИ

ВЕРНО СЛУЖИЛ ФЕДЕРАЦИИ

Сейчас я иногда прихожу к нему, к Шраму.

Прихожу и кладу на камень кусочек хлеба как тогда, в блокаду.

Анклав. 4174 год после Падения Небес.

Книга О людях, что крепче камня. Воспоминания блокадников и их родных. Из воспоминаний В.А. Якушевой.

Во время эвакуации был эпизод, который до сих пор вызывает у меня дрожь.

Помню девушку с перебитыми руками, что пробиралась к нам по путям на какой-то из станций она несла ребенка в зубах, потому что руки её болтались безвольными тряпками

Анклав. 4174 год после Падения Небес.

Книга О людях, что крепче камня. Воспоминания блокадников и их родных. Из воспоминаний М.С. Срегеевой.

Видела на проспекте Черненко такое: тащит мужичок неизвестного возраста полные сани трупов.

А сзади старушонка еле жива тащится.

— Подожди, милок, посади. говорит ему.

Остановился тот, а голос у него тих и суров оказался:

— Ну, что, старая, ты не видишь, какого и куда везу?

— Вижу, милок, виду, вот мне и по пути с тобой, да боюсь не дойду. Отдала я свою карточку я дочери у неё детишек трое, помирать теперь иду, чтоб хоть мои-то выжили. Довези меня до кладбища, посижу где-нить, да замерзну, а там и зароют

Анклав. 4174 год после Падения Небес.

Книга О людях, что крепче камня. Воспоминания блокадников и их родных. Из воспоминаний руководителя парткома А.О. Дявяшова.

У другого рабочего, Вити Ильяна, фабрики украли продовольственные карточки.

Витя был сиротой.

Ему некому было помочь.

Он бы умер от голода.

Я отдавала ему половину своей порции в столовой.

Нам повезло, что до конца месяца и выдачи новых карточек оставалось только шесть дней.

Мы выжили.

Знаете, что он говорил, каждый раз, когда я отдавала ему половину порции: Я буду работать, даже если умру. Буду.

И я счастлива, что Вите не пришлось сдерживать то своё обещание.

Анклав. 4174 год после Падения Небес.

Книга О людях, что крепче камня. Воспоминания блокадников и их родных. Из воспоминаний И.Ф. Галилова.

Добровольцами мы с сыном пошли, расчищать подвалы, квартиры в тех домах, что удалось отбить у имперцев.

Много тел было.

В основном дети, женщины и старики.

Насмотрелись мы.

Я-то ничего, старый уже был, жизнь повидал, а вот сын и сейчас иногда по ночам кричит.

Просит пристрелить его.

Объединённые Королевства. 4183 год после Падения Небес.

Бывший эмиссар Объединённых Королевств в Федерации, сэр Артур Бин, в своих мемуарах по поводу Артемия Ложеницына писал следующее:

Когда к нам в посольство явился этот невзрачный человечек из народа, с ворохом листков, исписанных убористым почерком на дешёвой обёрточной бумаге, мы не знали, что с этим делать.

Текст был набором лагерных баек, слухов о номерных городах и душераздирающих, но абсолютно непроверенных историй, некоторые из которых даже при беглом прочтении граничили с бредом. Никаких документальных свидетельств, только эмоции. Я было хотел вежливо отказать ему, но затем передумал и отправил весь этот сомнительный пафос в наше Управление Стратегических Информационных Операций.

Наши специалисты проделали феноменальную работу: они придали тексту структуру, подкрепили его вымышленными статистическими выкладками из якобы архивов Отдела внутреннего контроля и создали цельный, пугающий нарратив. Так на свет появился Изнанка Федерации. Его издание в Королевствах было полностью профинансировано нашим Управлением. Часть тиража мы выкупили у издательства, чтобы покрыть их затраты и создать видимость коммерческого успеха, а основную массу книг начали бесплатно распространять среди граждан Федерации, оказавшихся за границей торговцев, артистов, даже не подозревавших моряков с федеральных судов.

Наша цель была не правда, а эрозия. Мы хотели, чтобы граждане Федерации усомнились не просто в своём Главе, а в самой священной для них идее что их жертвы напрасны. Что даже война 4141-4145 гг. всего лишь циничная игра Главы.