Князь Барбашин 4

Но даже его пример и увещевания часто не находили отклика в душах местных лесовиков. Так что после Рождества русская загонная рать огнём и мечом прошлась по дальним окрестностям той части Сибирского ханства, что считалась уже присоединённой к Русскому государству, дабы показать всем, что власть царя крепка и грозна. Но чем дальше на север заходили они, тем меньше доброжелательности было во взглядах аборигенов. Тут перед русичами раскрывался совсем иной мир, где люди не обрабатывали земли и кормились лишь рыбной ловлей да охотой. Большого зверя они скрадывали копьём, мелкого били стрелами, стараясь при этом не портить драгоценных шкурок. Оттого и стрелками числились преизрядными. Хорошо хоть железо хоть и ведали, но сами своего не делали, так что большая часть их наконечников была создана из искусно обработанного камня или кости. Жили же они зимой в юртах, чем-то напоминающих деревянные землянки, отапливаемые по-чёрному.

Но воевать при этом умели крепко, так что русичам пришлось не раз обнажать саблю. Один местный князёк так и вовсе сумел уговорить пару-тройку соседей организовать военный союз, дабы единой силой дать отпор очередным находникам. На неприступной горе в хорошо укреплённом по местным меркам городке он собрал в кулак за сотню воинов и приготовился дать бой. И, как оказалось, был не так уж и наивен, потому что без артиллерии, которую оставили в Тюмени, взятие подобного городишка стоило русичам большой крови. Отчего резня вышла преизрядная и в ходе штурма полегло немало вогульских воинов и даже двое князьков не пережили тот день. Едва-едва начальным людям удалось успокоить воинство, не из-за гуманности, конечно, а оттого, что мёртвые ясак не добудут. Так что остыв от схватки, русичи просто привели оставшееся в живых население городка к присяге, и даже оставили им во главе старого, сумевшего пережить штурм правителя, лишь забрав с собой его детей в виде аманатов. И потом тоже самое проделывали и в других поселениях, попадавшихся на их пути. Благо больших сражений больше не было, а племенные вожди в большинстве своём поняли, что с разгромом хана для них ничего не изменилось и платить ясак новая власть их всё одно обяжет. Ну а кто не понял, тот либо в бега ударился, либо с жизнью попрощался. И порой всем своим родом. Увы, но времена на пороге стояли отнюдь не толерантные и о правах местного населения завоеватели даже не ведали. Зато к весне север сибирской землицы посчитали замирённым и ясаком обложенным.

Вот только не вогулы тревожили воеводу. А татары Култук Султана. Ведь по донесениям доброхотов хан в Искере времени зря не терял и собирал силы отовсюду, откуда только мог. Поговаривали, что даже из Бухары небольшую помощь получил. А вот у воеводы войск было мало и до установления речного пути помощи ждать не приходилось. Так что оставалось полагаться только на лесных умельцев князя Камкорского. И они, надо сказать, не подвели.

Татары появились как всегда, не вовремя. Ночью в крепость заявился Тихон, до крещения носивший имя Течик, и сразу потребовал допуска к самому воеводе. Леонтий Иванович спросонья не сразу понял, что к чему, а когда разобрался, велел срочно слать гонцов в деревни, дабы успеть предупредить крестьян об угрозе. Сам же с тоской подумал, что посевная будет, скорей всего сорвана и очередную зиму придётся куковать без хлеба. Тюмень же, слухи по которой разносились быстрее света, замерла в тяжёлом ожидании.

Утром третьего дня солнце из-за туманов выбилось довольно поздно. И едва оно осветило мокрые от росы стены и башни крепости, как на дальнем краю леса, силами мужиков отодвинутого подальше от города, появился первый татарский отряд. Тотчас с колокольни раздался звук набата, повинуясь которому на стены и валы бросились стрельцы и все способные рубить топором, владеть рогатиной и бить огневым боем. Вчерашние крестьяне, укрывшиеся в городе, с тоской и злостью смотрели на поднявшиеся к небу дымы. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что это горели их деревни.

Скоро округа огласилась топотом татарских коней и криками горячивших себя воинов. Стрелы с визгом понеслись на город, однако русские хранили гордое молчание. Укрывшись от обстрела, они упорно ждали начала штурма. Вот только в тот день татары на него не пошли. Покрутившись и постреляв, они разбили лагерь и стали чего-то ждать. И это что-то прибыло под стены Тюмени на следующий день, заставив воеводу в ярости до синевы сжать губы. Пять довольно больших пушек — вот что получил в помощь от бухарцев Култук Султан. Пять пушек для деревянных стен — это довольно опасно. Особенно если учесть, что собственная артиллерия Тюмени была хоть и многочисленна, но при этом довольно малокалиберна. Лишь три больших единорога охраняли город со стороны реки. Зато в нём имелось такое чудо осадной инженерии, как требюшет. И мастер, что его собирал и обслуживал.

Повинуясь приказу воеводы, большие пушки сняли со старых позиций и с большим трудом перетащили на новые места, установив аккурат напротив татарской батареи, что уже начала делать своё дело. А потом и собранный требюшет выкатили на исходную позицию. Так под стенами Тюмени началось никогда ранее невиданное в здешних местах противостояние огнестрельных и метательных машин. Пять бухарских пушек стремились вынести сбитые из толстых лиственных плах ворота, а единороги сбить бухарские пушки своими чугунными ядрами. И в этом им помогал каменным дробом собранный плотниками требюшет. Однако верх в этом соревновании взяли всё же татары.

Городские ворота, содрогаясь под ударами каменных ядер, продержались довольно долго, но всё же пали в неравной борьбе. Правда, за эту победу татары заплатили двумя из пяти пушек, однако посчитали подобные потери вполне приемлемыми. И похватав щиты и заранее заготовленные лестницы, они ринулись на штурм в надежде проникнуть внутрь решительным наступом. Причём неслись не только к сорванным воротам, но и к стенам в стороне от них, заставляя защитников распылять силы. Но едва они приблизились на достаточное расстояние, как заговорили русские пушки и пищали, встречая незваных гостей огневым боем. Вопящих татар поливали горячим варом, ошпаривали кипятком, закидывали стрелами и тяжёлыми каменьями. Тех же, кто всё же добирался до края стен, рубили топорами и саблями, насаживали на копья и рогатины, сбрасывали вниз. Весь город встал на защиту, в помощь мужьям пришли жёны и дочери. Они подносили защитникам камни, таскали в вёдрах кипящий вар и смолу, вовремя передавали зелье для ружейного боя...

Но татары не собирались отступать и продолжали с остервенением лезть на стены, словно чувствовали, что победа близка. Основной их удар был направлен на ворота, возле которых шла самая горячая схватка. Пока горожане строили баррикаду, стрельцы из последних сил сдерживали напор атакующих. Но тут татарам повезло куда больше, чем на стенах, и вскоре чёрная масса кочевников с гиком, словно клокочущий ручей, потянулась в пролом, горя жаждой скорой мести и богатой наживы. Пришлось воеводе собирать вокруг себя всех, до кого только мог дотянуться, и поспешать в сторону прорыва на выручку. Он успел в последний момент. Татарская конница, уже лишённая пространства для разгона, увязла в толпе защитников, но ещё имела все возможности продавить их жидкий строй и выбраться на улицы. Их вздыбленные кони подминали и топтали людей. В ответ тюменцы баграми и пиками стаскивали всадников с коней и добивали их уже на земле. Бой превратился в обоюдную резню, где на кону стояло слишком многое: ведь захват Тюмени для обеих сторон был ключевым моментом в борьбе за Сибирское ханство. По крайней мера на данном этапе так точно.

Появление воеводского отряда основательно качнуло весы победы. Под тревожный зовущий звон колокольного боя, русичи с новой силой ударили на врага и попятили его назад, к воротам. Татары и вогулы поначалу ещё попытались вновь переломить ход боя, но постепенно смешались, пали духом и, наконец, ударились в бегство. Но и тут не многим повезло. Застряв в проломах, они десятками гибли под ударами защитников.

В это время воевода решился на дерзкую вылазку. Решив, что тут либо пан, либо пропал, он вскочил в седло подведённого коня, взмахнул окровавленной саблей и помчался в спешно открываемые боковые ворота. За ним с гиканьем и криками понеслись конные дружинники и стрельцы. Их было немного, но для рубки бегущих должно было хватить.

В это время Култук Султан, видя бесславное окончание столь много сулившего штурма, самолично повёл в атаку свою гвардию. И именно на него, разгонявшегося для таранного удара и выскочил воевода со своим конным отрядом. Так что планы обоих военноначальников рухнули, даже не начавшись исполняться.

Конные отряды столкнулись на полпути между стеной и кромкой леса. И пошла сеча! Из-под клинков сыпались искры, трещали копья, ржали лошади, лилась кровь. Щука-Шамин-Шуморовский носился среди толпы сражавшихся, и его утяжелённая сабля сокрушительно падала на вражеские головы. Блестящие некогда латы давно потемнели от чужой крови, да и сам он уже порядком устал. Отчего дважды пропустил рубящие удары, благо доспех своё дело сделал и от смерти или ранения воеводу уберёг. Вот только перемоги в этой рубке он не чувствовал и уже успел пожалеть о своём опрометчивом решении. Спасло конников лишь то, что пехота, преследуя удирающих татар и вогулов, добежала до места боя раньше, чем ханские гвардейцы сломили их сопротивление, и хан не стал испытывать судьбу, повернув обратно.

Ну а окончательно остановили кровавое побоище только сгустившиеся сумерки.

Русские воины убрались обратно за стены, а татары в свой лагерь. И оба войска стали приводить себя в порядок.

Култук Султан, видя, как упал дух его воинов, решил воспользоваться опытом далёких предков и послать в город прельстительные письма, чтобы посеять смущение в рядах защитников. Десятки стрел с привязанными к ним грамотами полетели в Тюмень. Хан предлагал покориться его воле, за что обещал горожанам различные милости, вплоть до отпуска живыми на Русь. В противном случае грозился страшными карами.

Но его хитрость не сработала. Русские давно научились не доверять потомкам Чингиза. Так что постояв ещё неделю, хан решился на новый штурм. Вновь грохотали ружья и пушки, вновь рекой лился кипящий вар и кипяток, гремели колокола и звенели сабли. Но Тюмень устояла. А Култук Султан, сняв осаду, вынужден был спешно уходить назад, в Искер, так как его лазутчики принесли весть, что из-за Камня к урусам идёт новое войско. В стойкость своих батыров хан уже не верил, так что собрав хилый хабар, не способный окупить понесённые затраты, он поспешил уйти от неприступной крепости.

В дороге он ехал впереди войска, окружённый телохранителями. Ему надо было все обдумать и привести в порядок мысли, чтобы стало ясно происходящее. Уже было ясно, что этот поход не обычный приход урусов, когда они, пограбив и взяв шерть, уходили восвояси. Увы, на этот раз они, похоже, пришли с желанием остаться. И сопротивляясь этому уже погибло немало знатных людей. И тех, кто служил ему с рождения, и тех, кто помог победить Тайбугинов. Недолог, получается, оказался век единого ханства.

Губы хана скривились в жестокой усмешке. Ну нет, он так просто не сдастся. У него ещё есть армия, и не всё золото он ещё истратил. Хватит, чтобы найти союзников. И первое, что он сделает по прибытию в Искер — пошлёт послов в Степь. А только потом станет укреплять столицу. Урусы удержали Чингиз-Туру. Он удержит Искер. А потом перенесёт войну за горы — в земли урусов. Так, как советовал старый мирза Тонгак. Зря он не послушал его сразу. Когда запылают города по Волге и Каме, урусам станет не до Сибири. Главное теперь — сохранить воинов. И заставить подвластные племена заплатить повышенный ясак, чтобы было что продавать в Бухаре. Хан прекрасно понимал, что эта война будет долгой и потребует больших затрат...

* * *

*

Ранним утром, едва спал туман, почивавшая до того на якорях каравелла подняла паруса и стала медленно двигаться среди скалистых шхер Финляндии, отыскивая лишь одной ей известное место. Плавание для команды выдалось явно не из лёгких. Частые туманы, сложные фарватеры и перемежающиеся ветра, с быстро меняющимися направлениями, не прощали ошибок. Наконец к полудню судно достигло небольшого поселения, имеющего грубо, но крепко сколоченный деревянный причал, к которому мог пристать не только рыбацкий бот, но и судно куда больше. Причём поселение это было явно знакомо капитану, так как он продолжал уверенно отдавать команды рулевому. Вот только едва каравелла сунулась в пролив, как её днище практически сразу же заскрежетало по камням. И только сильный порыв ветра и малая ширина подводного препятствия позволили ей соскочить с банки и вернуться на чистую воду. После чего капитан каравеллы решил больше не рисковать и поспешил бросить якорь там, где оказался.

К борту подтянули буксируемую до того на канате шлюпку и на неё сошли сам капитан и высокий (не в смысле роста) гость, за которым слуга тащил целых два баула багажа. Лодка довольно быстро преодолела разделяющее берег и корабль расстояние и вскоре уткнулась носом в мелкую гальку, которой был покрыт практически весь окрестный берег.

Оказавшись на твердой поверхности, гость капитана одернул свой дублет, поправил шляпу с узкими полями и направился в сторону вышедших его встречать местных обывателей, среди которых своим нарядом ярко выделялись трое мужчин.

— Не скажу, что рад видеть вас, Северин, — заговорил один из них, высокий, сухопарый человек, ещё достаточно молодо выглядевший, но явно немолодой по возрасту, так как в его длинных и некогда чёрных, как смоль волосах уже пробивалась изрядная седина. — Но раз моя госпожа пожелала этой встречи, то я её обеспечу.

— А я вот, наоборот, рад, что безопасностью занимаетесь именно вы, Сванте. Итак, где госпоже Кристине угодно встретить меня?

— Недалеко, но придётся всё же немного проехаться, господин герцог, — титул своего визави Сванте произнёс с явно слышимой издёвкой. Однако Северин Норби предпочёл не обратить на это внимания.

Он легко вскочил на подведённого ему коня и велев слугам не отставать, пристроился к встречавшим его людям.

Следующие несколько часов они провели в дороге. Вообще-то моряки не ахти какие наездники, однако Норби был не только моряком, но и придворным, так что в седле держался легко и непринуждённо. Да и свидание с той, кого считали одной из первых красавиц шведского общества вызывало в душе старого пирата давно позабытые чувства. Всё же он был сильно очарован этой женщиной и недаром в тот момент, когда он, проиграв всё, начал переговоры о том, чтобы присягнуть на верность новому королю Дании, одним из его требований было оказание помощи Фредериком I в освобождении Кристины Нильсдоттер Юлленшерна из тюрьмы, в которой женщину содержал Густав. Да, пусть потом, на встрече с Вазой, она и "призналась", что никогда не желала стать супругой Норби и все подарки, которые она ему отправила, были просто знаками благодарности за то, что он помог ей и её детям освободиться из плена в Дани, но Северин на неё за это не обижался. Он ведь помнил, что было в тех письмах, которые ему пришлось старательно уничтожить. Помнил, и смеялся над Вазой, который поверил такой женщине.