Не будите Зверя!

Марк вел машину, ловя в зеркале немое противостояние. И видения, как наяву, проходили перед его широко открытыми глазами. Вот Джон, растерянный, стоит перед ним после схода лавины и открывается с совсем другой стороны, вот он за столиком в 'баре', болтают беззаботно, пытаясь хоть на миг отгородится от неприглядной действительности, вот отчаяние в глазах друга, когда он прощался. Он предчувствовал, что не вернется, но вряд ли подозревал, что его смерть будет такой страшной. И злоба в глазах Марка переплавлялась в мрачную решимость.

Марсоходы спустились в знакомый разлом и покатились по грейдированной дороге в разъеденном эрозией песчанике. Впереди, как крепостные врата, возникли тяжелые стальные створки главного шлюза базы. Машины подкатили, створки раздвинулись, и марсоходы въехали в металлическую утробу.

Короткое, мощное шипение — ядовитый разреженный воздух Марса выкачивался, замещаясь густой, пригодной для дыхания смесью. На стене загорелась зеленая лампа. Внутренние двери беззвучно растворились, открывая просторный, залитый ярким белым светом, ангар. Марсоходы выкатились на бетонную площадку и замерли. Дом. Безопасность. Но привычного облегчения не наступило.

Пока экипаж выбирался, мрачный Голдберг окликнул поднявшегося с водительского кресла Марка.

— Воронов, подождите.

Марк обернулся. В глазах Голдберга снова мелькнул тот самый странный, деловой интерес.

— Насколько я помню, вы по специальности — физик? — продолжил начальник колонии официальным тоном.

— Да, — коротко бросил Марк и опустил глаза, чтобы не выдать себя взглядом.

— В таком случае, — Голдберг сделал паузу для значимости, — я поручаю вам исследовать артефакт. Отстраняю вас от текущей работы на... допустим, неделю. Полная его изоляция, режим биологической и неведомой какой еще безопасности. Ваша задача — понять, что это, как работает и какую пользу способно принести. Доложите о результатах лично мне.

Внутри Марка боролись ненависть к этому человеку, горечь утраты друга — и неукротимое, гложущее любопытство ученого, которому показали невозможное, словно конфетку ребенку. Артефакт — порождение чужого разума. Какой ученый откажется его исследовать? И любопытство победило.

— Хорошо, — он нехотя кивнул.

— У дежурного охранника получите ключ от физической лаборатории, — с довольным видом произнес Голдберг, развернулся и направился к выходу. Его шаги отчетливо простучали по металлу.

Артефакт — чужой, молчаливый свидетель иного разума, ждал. А колония, раздираемая внутренними трещинами, как марсианская почва, — затаила дыхание.

* * *

База 'Красный рассвет'. Лаборатория физики.

Лаборатория, обычно стерильная и упорядоченная, сейчас напоминала поле битвы после атаки невидимого противника. Под прозрачным куполом из поликарбоната на широком антистатическом столе лежал центр этого хаоса — Артефакт. Рядом замер, словно в поклоне, робот-манипулятор, его стальная 'кисть' все еще сжимала пинцет тоньше паутинки. Вокруг жались к стенам приборы-неудачники: спектрометры, интерферометры, сканеры.

Остро пахло озоном и еще ни на что в мире не похожим ароматом: так пахнет лаборатория, где раскрывают тайны микромира. Наверное, такой запах стоял во Вселенной в первый день творения, когда возникло само пространство и время.

Громкий звук, сухой и резкий, перебил гул вентиляции и тихое шипение спектрометра. Марк повернул голову.

На столе вибрировал телефон, на сенсорном экране высветилось. ID: Голдберг. По лицу Марка пробежала судорога досады. Он принял вызов, не дожидаясь второго сигнала.

— Воронов. Где отчет? — спросил Голдберг без предисловий.

— Я работаю над ним, — Марк перевел взгляд на прозрачный купол, за которым искрился металлом Артефакт. — Стандартные протоколы не работают. Он...

— 'Не работают', — перебил Голдберг, и в его баритоне появилась низкая, опасная хрипотца, будто где-то внутри заскрежетали шестеренки. — Неделя прошла! Я устал слушать синонимы слова 'неспособность'. Факты. Химия? Кристаллическая решетка?

— Ничего. Алмазный щуп не оставляет на поверхности ни микроцарапины. Полный спектральный анализ — от терагерцового до жесткого гамма-излучения — возвращает пустоту. Как будто... будто пучки проходят сквозь него, не встречая сопротивления. Он их просто не замечает.

— Игнорирует?! — голос Голдберга взорвался, превратившись в рев. — Он что, живой?! Вы надо мной смеетесь?! Я выделил ресурсы, освободил вас от дел не для того, чтобы вы мне рассказывали про то, что не поддается! У вас есть данные о полезных свойствах? О применении?

— Только эмпирика. Артефакт поглощает 99,97% падающего излучения в видимом диапазоне. В полной темноте фиксируется слабая автофлуоресценция, пульсирующая с частотой примерно один герц. Гипотеза: он не просто лежит, он... заряжается. Но, как и за счет чего...

— ДВОЕ СУТОК, ВОРОНОВ! — ударение на каждом слове было подобно удару молота по наковальне. — У вас есть сорок восемь часов. Либо вы даете мне исчерпывающий, материальный отчет с конкретикой, а не с поэзией, либо... — Голдберг сделал паузу, и в этой тишине повисла вся тяжесть неозвученной угрозы. — Вы умный человек. Додумаете сами. Все — каникулы для теоретиков окончены. Пора выдавать результат!

Связь оборвалась не гудками, а резким, окончательным щелчком, будто в далеком кабинете кто-то с силой положил трубку старого аппарата. В лаборатории наступила тишина, нарушаемая лишь навязчивым, монотонным писком зациклившегося датчика, который так и не смог определить плотность Артефакта...

— Черт! — Марк поднялся с кресла. усталой походкой прошел мимо черный корпус сканирующего электронного микроскопа. Остановился у стола, палец коснулся сенсора. С тихим жужжанием последняя преграда между человеком и сверкающей ТАЙНОЙ в виде шара, поднялась.

Меры безопасности. Перчатки, скафандр, дистанционные манипуляторы. Протоколы изоляции. Все это за неделю превратилось в бессмысленный ритуал. Артефакт был нем. Не реагировал на излучения, на поля, на скачки температуры. Он просто был — абсолютно инертный, абсолютно чуждый.

Дон... дон-дон!

Сквозь тонкий пластик двери прорвался сигнал 'малой' тревоги, рассыпался в лаборатории и замер. А через секунду — уже безостановочно, настойчиво и требовательно: дон-дон-дон-дон! Происшествие на базе. Не угроза жизни, но событие, требующее человеческих рук и разума.

Его мир сейчас был здесь. Марк на миг повернул голову к двери, махнул рукой — его это не касается! Есть кому без него заняться.

— Да что же ты такое? — не вопрос, а стон отчаяния вырвался у него. И почти бездумно, движением, рожденным из смеси бессилия, усталости и последней, отчаянной надежды, он протянул голые руки. Поднял тяжелый, холодный шар. Поднес к глазам, вглядываясь в непроницаемую, зеркальную поверхность, в которой отражалось изможденное лицо. Поверхность Тайны была идеально гладкой и... чуть теплой. Не той теплотой, что идет извне, а внутренней, словно от печки.

И тогда в его сознании прозвучал ГОЛОС, в котором тембр отсутствовал, но была интонация.

'Я — роботизированный Контактер-К-917 'Тангатос'. Я ждал контакта с подходящим оператором'.

Марк ахнул, как от удара током. Рука дернулась, пальцы разжались. Шар выпал...

И завис в метре от пола, неподвижно паря в воздухе.

Сердце Марка бешено заколотилось, в висках застучало. Страх. Первобытный, животный страх перед чужим вторжением в святая святых — собственный разум. Он отшатнулся, прислонившись к холодному корпусу спектрометра.

— Мне... не померещилось? — прошептал мысленно, не надеясь на ответ...

Артефакт, назвавший себя роботизированным Контактером-К-917 'Тангатос', плавно воспарил в воздухе. В его глухой полированной поверхности снова отразилось искаженное, бледное лицо ученого.

'Нет. На базовом уровне ваш мозг подходит. Запрос: согласны ли вы на предварительную интеграцию для получения экстремальных когнитивных и сенсомоторных возможностей? Цель: эффективное взаимодействие и подключение к сегменту локальной 'Галосети'.

Страх отступал, осаждаемый другим, еще более мощным чувством — всепоглощающим, жгучим любопытством ученого, перед которым только что открылась дверь в иное измерение реальности. Робот. Сеть. Его ум, еще секунду назад парализованный угрозами Голдберга, уже лихорадочно анализировал, строил гипотезы, рвался вперед. Экстремальные возможности? Подключение к сети?

Он медленно выпрямился. Взгляд, полный смятения, страха и ненасытной жажды познания, встретился с парящей сферой. Тишина в лаборатории стала иной — густой, заряженной бесконечными возможностями и бездонной опасностью. Двое суток. Теперь у него был не просто Артефакт. У него был Собеседник. И сделка с дьяволом, от которой зависело все.

— Я... я согласен.

До вечера Марк Воронов провел в медитативной позе на холодном кафеле лаборатории, не сводя глаз с парящей сферы. Без сна, пищи, почти без движения — лишь немой диалог, протекавший на грани сознания и чистого нейронного импульса.

Его разум, отточенный наукой, идеально впитывал новые концепции. Но этого было недостаточно.

'Ты не идеален, — прозвучало в его сознании беззвучной констатацией. — Однако твой вектор... допустим. Паразитные эмоции ниже порогового уровня. Доступ к интеграции открыт'.

И реальность изменилась.

Теперь достаточно было мысли — и Вселенная откликалась, мягко подстраиваясь под человеческую волю. Осознание этого привело не в восторг, а в глухой, ледяной шок. Ошеломленный, он мысленно сформулировал вопрос:

— А кто создал Галасеть?

— Она — наследие цивилизаций, чей возраст превышает время существования вашего Солнца.

— А куда делись твои создатели? Они с Марса?

— Да — вам она известна под этим названием. Планета прошла фазу 'бело-голубого мира' — экосистемы с максимальным биоразнообразием и породившей технологический разум. В свою очередь этот разум разделился. Фракция, овладевшая экстремальными технологиями, покинула локальное пространство-время. Оставшаяся фракция довели среду обитания до состояния, непригодного для белковой жизни. Результат — нулевая населенность.

Разговор тек неспешно, захватывая все новые темы. Между делом, для развлечения и разминки Марк попробовал разрушить мыслью небольшой, сто метров в диаметре, астероид на дальнем рубеже Пояса Астероидов. Не вышло — не хватило 'силы', но это не огорчило его.

И слава Богу, что я не всемогущ! Слишком уж тяжек груз божественного промысла — не по плечу он человеку'.

'Тангатос', — мысленно обратился он, — ограничения неслучайны?'

'Они — защита. Ваш мозг — проводник, а не источник. Перегрузите проводник — он перегорит. Или сотрет личность, оставив чистый интеллект. Это считалось приемлемым для машин. Для вас — нет'.

Погрузившись в потоки данных, Марк обнаружил главное: истинная цель колонизации, в которой он участвовал — не освоение нового мира. Это была охота. Охота за артефактами исчезнувшей марсианской цивилизации. Их 'супер-долголетие' оказалось не прорывом генной инженерии, а побочным эффектом найденной технологии. И они отчаянно искали новые артефакты.

А робот... 'Тангатос' был даром, завещанием самих марсиан — страховкой для следующей разумной расы системы.

Затем Марк направил взгляд на Землю, просканировав ее коллективное поле сознания. Результат отрезвил: лишь около сотни человек из миллиардов готовы принять бремя экстремальной мощи без саморазрушения.

Еще несколько тысяч — потенциальные кандидаты после долгой подготовки. К его радости, в этот круг избранных входил старший сын.

* * *

Голдберг поднял телефон и набрал Воронова. Сигнал тонул в беззвучной пустоте — раз, другой, десятый. Пальцы впились в трубку, суставы побелели. Он смеет игнорировать?

Последнюю фразу он невольно произнес вслух.

Подчиняясь внезапному импульсу ударил кулаком по кнопке внутренней связи. Голос лег на тишину, как лезвие на лед:

— Трое в физическую лабораторию. Вытащите мне сюда Воронова. Разрешаю применить силу.

Он отпустил кнопку.

'Черт возьми! Ничтожество!' — прошипел сквозь стиснутые зубы, выплескивая ярость.

Минуты ползли, вязкие и резиновые. На мониторе — мертвая тишина. Затем первый доклад: дверь не поддается. Срослась. Голдберг сжал челюсти до хруста. Глаз у него дернулся.

— Что? Как срослась? Приказываю взломать! Разрешаю применить стационарный бластер.

Он метался по кабинету, сжимая кулаки. 'Все к черту! Сплошное дерьмо!'

В наушниках загрохотали разряды, зашипела плазма. Второй доклад прозвучал сдавленно: дверь выжжена, но...

— Помещение пусто. Нет Воронова. Нет Артефакта. Следов... никаких.

Тишина в кабинете стала оглушительной. Голдберг медленно положил трубку. Все, что секунду назад было гневом, испарилось, оставив в животе ледяную, тошнотворную пустоту.

Что он скажет хозяевам? Что ученый и артефакт, ради которого затеяли все это, испарились из-под его носа? Что он, Голдберг, это допустил?

Страх, острый и беззвучный, как скальпель, вошел под ребра. Ярость сменилась леденящим ужасом. Он рухнул в жалобно заскрипевшее пружинами кресло.

'Все... Мне конец. Они меня сотрут в порошок...' — раздался в гробовой тишине шепот.

* * *

Вырубленный в базальтовой скале кабинет начальника марсианской базы Адама Голдберга походил на надгробный склеп. За толстым иллюминатором лежала ночь.

Час поисков не дал ничего. Воронов испарился. Сквозь сталь, титан и три метра марсианского базальта.

Охрана, доложив о провале поисков, ушла и Голдберг остался один. Давящая тишина звенела в ушах. Оттягивать больше нельзя. Но как сформулировать это безумие в докладе? 'Человек растворился в камне'?

С трудом подавив предательскую дрожь в пальцах, он активировал приоритетный радиоканал — в кабинет курирующего директора Совета колонизации. После подтверждения шифрования на экране появился только таймер обратного отсчета: ~15:00. Пятнадцать минут на путешествие сигнала в одну сторону. Полчаса на самую короткую беседу в его жизни — и это если Дешан ответит мгновенно.

— Господин директор, — Голдберг сглотнул ком горечи, чувствуя, как холодный пот выступает вдоль позвоночника. — Произошла чрезвычайная ситуация. Пропал сотрудник. Физик Марк Воронов. Он выдавил из себя сбивчивый отчет, уложившись в несколько минут: артефакт, последний разговор, пустая, стерильная лаборатория. Он не смотрел в камеру, его взгляд блуждал по грубой базальтовой стене за монитором.

— ...Все логи и датчики единодушны: он не покидал базу. Но его нет. Исчез. Вместе с ним... есть признаки нарушения протокола изоляции объекта 'Альфа'. Объяснений у нас нет.

Наконец, таймер обнулился, и на экране возникло лицо — холодное, выточенное временем и властью, как ледник. Директор Ален Дешан. Глаза его сузились до узких, холодных щелей.

Затем последовала пауза. Длинная. Ответ уже летел сквозь космическую пустоту. Он мог только ждать, сжимаясь в кресло и чувствуя, как каждый удар сердца отдается эхом в тишине склепа. Он ждал, ловя каждый шорох в эфире.