Опекун для юной девы

— Погоди, но ты говорил, — она его не слушает, захваченная новой мыслью. — Ты говорил, что есть те, кто границу регулярно пересекают — разведчики, шпионы...

— Я не служу в разведке.

— Да, но... возможно, у тебя есть... ну, хоть какой-то знакомый там. Он передал бы письмо... ну, даже не письмо, записку. Что я жива, что у меня все в порядке... Ты же не позволяешь своей маме волноваться. Так почему моя должна поседеть от горя?

— Анют, — он качает головой.

— Пожалуйста, Ар... Ну пожалуйста... И я не скажу ничего, что у вас секрет. Ну, хочешь, ты мне даже сам продиктуешь... А я буду во всем тебя слушаться. Все делать, как ты скажешь. Буду учиться. Мне бы только маме... два слова, чтобы она не убивалась. И мне станет легче жить, легче принять... Ну пожалуйста, ведь есть же кто-то, кто мог бы...

Но он все качает головой, даже мысли не допуская. Ему надо спасти свою девочку. Спасти, а не подставить. А горюющая мама все же меньшее зло. Лучше уж пусть она горюет, когда с Анютой все хорошо, чем не горюет, а от дочери уже и...

— Давай спать, малыш. Нам завтра надо будет ремонт заканчивать, мастеров я выгнал...

— Выгнал? — удивляется девочка. — Зачем?

— Уже не помню. Умеешь клеить обои?

— Научусь.

— Вот и хорошо.

Хорошо не было. Он отправил ее спать, а ее опять настигли кошмары. И она плакала во сне, захлебываясь от подступающего ужаса, звала маму, и все повторяла отчаянно и безнадежно: "пожалуйста... ну пожалуйста!.."

На этот раз он хотя бы ее добудился. Она распахнула свои полные боли глаза, увидела его, склонившегося над ней. И бросилась ему на шею:

— Не оставляй меня, Ар! Пожалуйста, не уходи, не оставляй меня одну! Я боюсь! Они приходят, и... Мне страшно!

— Я с тобой, — он осторожно уложил девочку обратно на подушку.

— Не уходи! — она отчаянно вцепилась ему в руку.

— Даже и не собирался, — заверил он, — двигайся.

До последнего ожидал, что она возмутится, когда он откинул ее одеяло и устроился рядом. Но ее кошмары были куда сильнее надуманных мифов о приличиях. Она сама прижалась к нему — заплаканная, дрожащая. Он обнял, поцеловал мокрый от слез висок.

— Спи, маленькая. Все хорошо, я никуда не уйду.

И она спокойно уснула, уверенная, что уж с ним-то она точно в безопасности. А вот он... в этом уверен не был. Его рука все скользила по ее спине, и с каждым скольжением в этом жесте оставалось все меньше дружеского и успокаивающего. Он возбуждался. Зубы ныли, дыхание учащалось. В какой-то миг он осознал, что гладит уже не спину, а ягодицы, причем обнаженные, одну ее ногу он закинул на себя, а ночнушку задрал практически до подмышек.

А она спит. Она просто спит, ребенок, ему поверивший. Защитничек. Защитит он ее, как же! Сейчас в момент вместо одних кошмаров ей другие организует. И даже гадать не надо, какие страшнее окажутся!.. Она же маленькая. Маленькая...

Ругаясь последними словами, чтоб хоть немного прийти в себя и сосредоточиться, он аккуратно уложил ее на спину, поправил рубашку, укрыл одеялом. И сбежал, плотно претворив дверь ее спальни.

Поднялся на крышу, чувствуя, что в квартире он задыхается. Надеясь, что свежий ветер его успокоит. Выдует ее запах из его легких. Запах, которым в его квартире было пропитано уже все. Но главная проблема даже не в этом. Он вдруг осознал, что в принципе не умеет сдерживаться. Просто не знает, как жить с этим чувством: "хочется, но нельзя". Правило всегда было: "если хочется — то можно и нужно", и те, кого он желал, всегда горели страстью в ответ. А детей — Светоч прежде миловал как-то — на пути его раньше не попадалось. Да и... нет, никогда он не мечтал о подобном, несовершеннолетние девы в эротических снах к нему не приходили. А с совершеннолетними он все свои сны с успехом реализовывал. И что ему делать теперь? Как ему жить с этим жгучим чувством нереализованного желания? Как люди с их миллиардом сексуальных запретов вообще живут? Когда после женитьбы можно вообще всего одну женщину. Как они не сходят при этом с ума?

Он стоял на низеньком парапете, ограждавшем крышу, и смотрел на окна соседних домов. Тянулся к ним не только зрением, но и всеми прочими органами чувств. Пытался услышать, ощутить, осознать эмоции, что спрятаны за оконными стеклами. Искал ту, чьи муки нереализованных желаний сродни его. Ту, кому он отдаст все то, что его ребенку пока не требуется. А найдя — сорвался в полет. Без контракта, да. Но он будет аккуратен, и ничем не навредит ее здоровью. А к утру она и вовсе будет считать все случившееся ночью всего лишь красивым сном, он позаботится.

До утра не остался, конечно. Но домой вернулся чуть более спокойным и чуть более удовлетворенным. Чуть более, всего лишь. Не тот запах. Не то тело. Не то. Все не то. Не насыщает. Не удовлетворяет. Не успокаивает.

А в доме горел свет. Везде, даже в его спальне, даже в туалете. Аню он нашел в кресле. Забившуюся туда с ногами, сжавшуюся в дрожащий комочек, в слезах.

— Что случилось, ребенок? — перепугался он.

— Страшно. Я тебя искала, а тебя нет. Обещал, что не уйдешь, а сам? Я думала, ты к себе спать ушел, а тебя вообще нет, я одна...

— Анечка... — он поднял ее на руки, сам сел в хранящее ее флюиды кресло, устраивая девочку на коленях. — Ты так хорошо и крепко спала. Я думал, ты уже до утра не проснешься.

Она лишь судорожно вздыхает, вцепляясь в него сильнее и пряча лицо у него на груди.

— Так страшно?

Кивает.

— И что страшно, Ань? Что именно снится?

— Не знаю... Так всё... так... — слов она не находит. Лишь прижимается еще сильнее.

А он... ничего не может с собой поделать. Вдыхает ее запах — глубоко, стремясь снова наполнить им свои легкие без остатка. Затмить им тот, чужой. Он раньше и не думал, что бывает настолько чужой запах. Обнимает ее — чуть крепче, чем требуется для того, чтобы просто согреть и утешить. Пьянеет от нее вместо того, чтоб сочувствовать и успокаивать. Но зачем она так обнимает? Зачем так тянется к нему, не только телом, всей душой, распахнутой сейчас настежь?

— Анечка, — отчаянно шепчет он, думая не столько о ее страхах, сколько об эмоциях, что его сейчас обуревают. — Что же нам с тобой делать?

— Это все из-за мамы, — жалобно шепчет в ответ она, и Аршез не сразу понимает, чью маму она сейчас вспомнила — его, свою. — Ты не представляешь, какие слухи ходят у нас о землях за Темными горами. Один другого ужаснее. И что сейчас думает моя мама? Перебирает ужасы, которые я здесь переживаю. Перебирает смерти, которыми я здесь погибла... А я здесь... в тепле, в уюте. Ты меня холишь, лелеешь, на руках носишь, словно я принцесса какая...

— Фантазерка... Я просто стараюсь быть гостеприимным. Разве хорошего отношения заслуживают только принцессы?

— Не в этом дело. Мама...

— Мама... — он пытается сосредоточиться на ее словах. — То есть ты полагаешь, что твои кошмары наведенные? Что это мама транслирует тебе свои страхи? Но... разве между вами такая сильная связь?.. У представителей моего народа это бывает, я говорил, мы эмпаты, и если связь сильна, то даже на расстоянии можем почувствовать всплески эмоций своего близкого. Но для людей... Я всегда считал, что для вас подобное невозможно, люди более поверхностны в своих ощущениях, слабее развиты органы чувств...

— По-моему это вы поверхностны в своих суждениях о людях, — недовольно кривится девочка. — А как же интуиция, предчувствия, вещие сны? Истории о том, как люди за тысячи километров чувствовали, что с их близкими случилась беда... А сейчас с мамой беда, понимаешь? Не со мной, с ней. У нее дочь пропала.

— Мы не можем помочь твоей маме, Анечка. Если все действительно так, как ты говоришь, надо думать, как отгородиться от чужих эмоций, чтобы...

— Давай напишем письмо, Аршез, пожалуйста! — ей не нравится, куда он пытается свернуть беседу.

— Да пиши, Анют, хоть десять. Хоть в день по сотне, я же не запрещаю. Может, даже полезно будет, выговоришься, пропишешь все свои страхи... Но отправить их я все равно не смогу. Никак.

— Ар... Но ведь должен быть способ. Я же прошу так мало. Два слова всего, что я жива... Я же не прошусь домой, не требую невозможного...

— Ну а что ты сейчас, по-твоему, требуешь? — вздыхает он.

— Ты же видишь, я спать не могу, сама мучаюсь, тебя мучаю...

— А может, дело не в маме? Вернее, не в ее страхах? А в твоем чувстве вины? Ты чувствуешь себя виноватой за то, что тебе хорошо, в то время как мама считает, что тебе плохо. Вот и пытаешься подсознательно сделать себя плохо, воскрешая в памяти все кошмары, которые ты пережила и передумала во время пересечения Границы.

— Нет... Я не знаю... Даже если так, если я буду знать, что мама за меня не переживает...

— Мне надо подумать, Анют. Почитать, посоветоваться... А пока идем спать. Я больше не уйду, я обещаю.

Не ушел. Сторожил ее сон и отгонял ее страхи. Свои навязчивые фантазии о ее теле даже не отгонял. Просто из последних сил не давал им реализовываться. В эту ночь удалось.

День третий.

Утром все же позвонил Ксандаридору, одному из друзей своего детства. Тому самому, что рассказывал ему когда-то о людях. Куда больше, чем принято рассказывать об этих существах в его среде. Ксандар и не был из их среды. Столичный мальчик, чьи родители вращались в самых высоких сферах, он был занесен в их забытый светочем городишко капризным ветром каких-то придворных интриг и провел там пару десятков лет. Отец Ксандара служил во внешней разведке еще в те дни, когда мир не разделяла Граница, и потому о странах и народах, нравах и обычаях настоящих людей даже его сын знал куда больше, чем пишут в любом учебнике. Именно Ксандар, поселившийся тогда волею судьбы в их доме, навсегда отвратил Арика от дикой охоты, бешено популярной среди подростков их городка, и поведал о том, что для того, чтобы познать людей, существует совсем другой способ. Он вернулся в столицу, мелькнув яркой звездой на небосклоне провинциальной жизни и оставив Ару мечту, к воплощению которой тот шел много лет. И вот пришел. И теперь у него есть даже своя собственная "настоящая" девочка. Но по-прежнему не хватает знаний.

Ксандар его помнил, хотя прошло уже, наверно, лет двести с тех пор, как они общались. И если и удивился, что безродный мальчишка сумел стать куратором в Стране Людей, то удивился приятно. Сам он пошел по стопам отца, избрав делом жизни службу во внешней разведке и, собственно, только чудом оказался сейчас дома.

— Удивительно, что ты меня застал. Я и прилетел-то всего на пару дней, и этой ночью опять улетаю.

— Юг, восток, запад?

— Запад.

— Тогда... возможно, ты смог бы вылететь на час раньше и пролететь через Чернометск? Мне безумно нужен совет, и кроме тебя просто не к кому обратиться.

— Да? Жаль. Я-то решил, что ты вспомнил обо мне ради меня...

— Порой бывает так сложно найти повод и кажется так глупо звонить без повода. Пока соберешься — столетия как не бывало. И мне вот совсем не жаль, что повод все же нашелся. Так ты залетишь?

— Диктуй адрес.

Анюту обнадеживать не стал. Напротив, загрузил работой с утра пораньше. И они стелили линолеум, клеили обои, прибивали и красили плинтуса. Вместе. Рядом. Порой слишком вместе и слишком рядом. И он пользовался ситуацией по максимуму и даже не скрывал этого.

— А стремянка у тебя есть? — поинтересовалась девочка еще в самом начале совместной работы.

— Нет, Анют, без стремянки.

— Но...

— Мы везде достанем, я обещаю.

Достали, конечно. Потому что, велев ей держать подготовленный кусок обоев, он обхватил ее за талию и взвился под самый потолок.

— А!..

— Наклеивай, Анют. Желательно ровно.

— Но... — она не испугалась, растерялась скорее, и все оглядывалась, не в силах поверить.

— Клей высохнет, не отвлекайся.

Она все же приложила обои к стене, разгладила чуть дрожащими руками. Он потихоньку опустился, давая ей возможность прижать и разгладить все полотно до самого пола.

— И что это было? — она пораженно смотрела на него снизу вверх, сидя на коленках и не в силах осознать происшедшее. — Ты как?.. Ты что, умеешь летать?

— Умею, Анют, — он тоже присел перед ней на корточки, взял в руки ее ладошки. — Но ведь это же не страшно, удобно просто. Можно экономить на стремянках.

— Это технологии какие-то, да? Реактивный ранец или что там... Ты меня разыгрываешь просто?

— Нет, малыш. Врожденная способность. Я же говорил, я не человек. И возможности мои чуть отличаются.

— Чуть... Ничего себе, чуть!.. Умение летать, это... А ты с земли и до наших окон взлететь сможешь?

— Смогу.

— А спрыгнуть вниз и не разбиться?

— И вниз, и вверх, и вбок, и даже с тобой на руках, если не побоишься, — он поднес ее ладошки к губам и поцеловал. Она не отдернула. Может, привыкла уже, а может — слишком уж поражена была его возможностями. — Но с экспериментами давай потом, а пока будем мои способности в быту использовать. Для поклейки обоев на отдельно взятой кухне. Идет?

Она нетвердо кивнула. Привыкнуть к тому, что Аршез человеком не был, оказалось сложно. Она все время забывала об этом, слишком уж теплым было его отношение, слишком уж близким он сумел стать для нее за эти неполных два дня. Но каждый раз эта его инаковость прорывалась — намеренно ли, как сейчас, или случайно, как вчера, когда он просто не мог понять, в чем она видит проблему. И приходилось вновь объяснять себе, что он, все же, другой. Не человек. Но ведь это не страшно. Он все равно Аршез. Ее Аршез. Добрый, заботливый. Самый лучший. Ну, еще и летать умеет... Ну и... А некоторые двадцать иностранных языков знают. А канатоходцы вообще по проволоке ходят. Просто способность. Пусть.

— Ты самая лучшая, — шепнул он ей в самое ухо, почувствовав, что эту особенность его расы она приняла. И чуть коснулся губами щеки. — Давай продолжать.

И они продолжали. До самого вечера. С перерывом на обед, конечно, уж покормить своего ребенка он не забыл. Отвел в ближайшее кафе, заявив, что она и без того устала, чтоб еще и заниматься готовкой. Да и негде пока у них. И свежим воздухом подышать не повредит.

Зато к вечеру у них была кухня. И пусть пока там стоял только холодильник, всю заказанную мебель должны были доставить лишь завтра, но с ремонтом они закончили.

— Завтра отдыхаем и развлекаемся, — пообещал Аршез. — Правда, с утра мне надо будет заехать на работу. Но после обеда обязательно пойдем куда-нибудь в парк.

— Ага. Парк — это здорово, — блаженно развалившись в кресле, она чуть прикрыла усталые глаза. — Знаешь, я поняла, чего не хватает в этой гостиной.

— Кроме ковра? — он нетерпеливо поглядывал в окно, ожидая Ксандара. Все же близкими друзьями они не были. Да и вообще — детство было давно. Причин, могущих помешать визиту, можно легко отыскать пару тысяч.

— Ковра? Да нет, ковер — это мелочь. Тут нужен телевизор. Вот ты сидишь вечером в кресле и смотришь... куда? На дверь туалета?.. Или у вас телевизоров нет?.. Но я вроде видела в магазине нечто похожее...