На удалённом мониторе, встроенном в стену, тихо транслировалась прямая видеопередача из купола !2. Ночная камера с усилением. Картинка была зелёно-чёрной, призрачной. Два огромных силуэта — Фрея и Тор — стояли неподвижно, почти соприкасаясь боками. Они не паслись, не переминались с ноги на ногу, не обнюхивали друг друга. Они просто стояли, как каменные изваяния в мавзолее ледникового периода. Единственное движение — ленивый взмах хвоста у самца раз в несколько минут. Биометрические данные в углу экрана показывали ровные, как прямая линия, сердечные ритмы. Норма. Полная, абсолютная норма.
Раньше эта стабильность радовала бы её как признак отсутствия стресса. Сейчас она смотрела на неё с леденящим душу пониманием. Это не было здоровьем. Это было равновесием мертвеца. Они достигли точки, где все импульсы, все инстинкты, вся дикая энергия, ради которой она рисковала, были погашены. Или никогда не пробуждались. Они были гармоничны. Совершенно гармоничны. И совершенно бесперспективны.
Внезапно её собственное отражение в тёмном стекле наложилось на эту картину. Бледное лицо с тёмными провалами глаз. Неподвижное. И она увидела параллель, настолько очевидную, что от неё перехватило дыхание.
Она сделала то же самое. Сегодня. Поставила себя в состояние этого ледникового равновесия.
Весь её гнев, весь стыд, вся боль после встречи с Лео — всё это было энергией. Хаотичной, опасной, разрушительной, но энергией. Она пыталась подавить её, рационализировать, уйти в работу. А потом, предоставив ему те высушенные данные, она совершила окончательный акт: она заморозила саму возможность контакта. Не просто отвергла его. Она отвергла ту часть себя, что на этот контакт откликнулась. Ту часть, что способна на нерациональный риск, на прорыв сквозь правила, на вспышку ярости или страсти. Ту часть, что когда-то заставила её пойти против прогноза "Каироса" и бросить носорогов в "Ледниковый период".
Она выбрала безопасность. Вечную, неподвижную, мёртвую безопасность.
Лёгкая дрожь пробежала по её рукам. Она сжала пальцы в кулаки, чтобы остановить её. Нет. Это не слабость. Это решение. Она посмотрела на своё отражение, на эти тёмные провалы глаз, и отдала себе приказ.
Лео перестал быть человеком, травмой, ошибкой. Он стал фактором среды. Аномалией давления в системе. Данными с показателем погрешности. Не более того. С ним будут взаимодействовать строго в рамках протоколов, если того потребуют интересы "Биос-3". Её личные чувства к нему — все, от интереса до отвращения — были архивированы, упакованы и помещены в дальнее хранилище её памяти. Доступ к ним более не осуществлялся.
Она почувствовала не облегчение, а пустоту. Огромную, звёздную пустоту, как внутри её собственных носорогов. Но в этой пустоте был покой. Хрупкий, как тонкий лёд на луже, но покой.
На экране один из носорогов, Тор, наконец сдвинулся с места, сделал два тяжёлых шага и опустил голову, чтобы поскрести рогом о мёрзлую землю. Едва заметное движение. Камера автоматически сфокусировалась на нём, увеличив изображение. Ева затаила дыхание, бессознательно жаждущая увидеть проблеск жизни, дикости. Но Тор просто постоял так минуту, а затем снова замер, опустив голову.
Искра не вспыхнула.
Ева выключила монитор. В комнате воцарилась полная темнота, нарушаемая лишь слабым свечением индикаторов на столе. Она по-прежнему смотрела в окно, но теперь уже не на купола, а на тёмную, беззвёздную полосу леса. Где-то там была хижина Ирмы. Где-то там бродили настоящие звери, руководствуясь голодом и инстинктом. А здесь, внутри, царил выверенный до идеала климат.
Она сделала свой выбор. Она останется хранителем этого климата. Даже если это значит превратиться в одно из тех существ, что за стеклом: величественное, древнее и навсегда застрявшее в точке совершенного, бесплодного равновесия. Буря, если ей и суждено было грянуть, должна была прийти извне. Она больше не собиралась вызывать её изнутри. Глава её личного мятежа была закрыта.
Глава 6. Ураган
Ева задержалась в центральной лаборатории "Биос-3" допоздна, хотя работы, требовавшей её присутствия, не было. На экране плавно сменялись графики: сердечный ритм самки Фреи, уровень гормонов, активность в течение светового дня. Всё было в пределах условной нормы, той самой "стабильной нормы", которая установилась после рискованного эксперимента в куполе "Ледниковый период". Носороги физиологически адаптировались. Но Ева ловила себя на мысли, что ждала не этого. Она ждала прорыва, озарения, триумфа — чего-то, что разорвет удушливую пелену повседневности. Вместо этого получила аккуратные зеленые кривые. Успех, который чувствовался как поражение.
Она откинулась на спинку кресла, позволив взгляду зацепиться за огромное, затемненное окно. Снаружи давно стемнело, и лишь силуэты дальних деревьев колыхались против чуть более светлого неба. Порыв ветра швырнул в стекло горсть крупных капель, и они, расплываясь, поползли вниз жирными червями. Штормовое предупреждение от системы "Каирос" давно мигало в углу её интерфейса — желтый треугольник, рядовое для сибирской осени явление. Она машинально смахнула уведомление, даже не вчитавшись в прогнозируемую силу ветра. Её мир сузился до экрана с ровными, безжизненными линиями и до внутреннего оцепенения.
Отношения в когорте... нет, думать об этом сейчас было невыносимо. Лия, погруженная в виртуальные ландшафты нейроискусства, в последний раз говорила с ней снисходительно-озабоченным тоном, словно Ева была не партнёршей, а сложным, но не очень интересным проектом. Атмосфера в их общем доме напоминала стерильный воздух лаборатории перед началом сложной процедуры: всё на своих местах, всё предсказуемо, и от этого тошнит.
Нужно было занять себя. Делом, любым делом. Ева вызвала карту комплекса. Взгляд упал на периферийный лабораторный модуль "Фитоген-2", расположенный в двухстах метрах от главного здания, соединенный с ним крытым переходом. Там хранились архивные образцы спор мхов и лишайников, не представлявшие сиюминутной научной ценности. Их плановая проверка была назначена на следующую декаду. Идеально. Монотонная, требующая концентрации на мелочах работа — именно то, что нужно, чтобы заглушить внутренний шум.
Она встала, потянулась, чувствуя, как затекли мышцы. Надела темно-синий рабочий халат, взяла планшет. На пороге задумалась и вернулась за термосом с уже остывшим чаем. Предусмотрительность. Ритуал.
Выйдя в основной коридор, она почти столкнулась с младшим лаборантом. Тот что-то тревожно бубнил в свой ком, но, увидев Еву, лишь кивнул, не прерывая разговора: "...да, да, давление падает неестественно быстро, я уже запросил данные с метеоспутников...".
Ева пропустила слова мимо ушей. Её мысли уже были в изолированной тишине "Фитоген-2", среди рядов аккуратных холодильных камер. Там не будет графиков жизнедеятельности, не будет чувства вины перед партнёршей, не будет навязчивого воспоминания о жёстких, лишённых тепла руках и собственной глупости. Там будет только работа. Тихая гавань.
Она прошла к шлюзу, ведущему в переход. Автоматическая дверь со слабым шипением отъехала в сторону, впустив порыв влажного, пахнущего озоном ветра. Переход, освещенный тусклыми аварийными светильниками, уходил в темноту. Где-то в его конце мерцал одинокий зеленый индикатор — "Модуль в сети". Ева шагнула внутрь, и дверь закрылась за её спиной, отсекая гул вентиляции и приглушенные голоса из центрального блока. Остался лишь свист ветра в металлических ребрах перехода да далекий, нарастающий гул, который она приняла за шум дождя.
Лео сидел на краю койки в своей жилой капсуле, стандартном помещении в три на четыре метра, которое система выделила ему на время "трудотерапии". Перед ним на столе парил голографический интерфейс с бесконечными таблицами логистических потоков "Биос-3": тонны биомассы, киловатты энергии, литры питательных растворов. Задание от Марка. "Оптимизировать", "выявить резервы". Для бывшего операционного офицера миссии к TRAPPIST-1 это была интеллектуальная пытка уровня продвинутой скуки. Но Лео делал это с холодной, почти мазохистской тщательностью. Каждая цифра, каждый маршрут движения грузов изучались не с целью улучшения, а как карта местности — с поиском точек отказа, узких мест, избыточных звеньев. Его разум, заточенный годами на выживание в среде, где любая ошибка стоила жизней, не мог отключиться. Он искал бреши в этой идеальной системе, слабости. Это был единственный способ сохранить хоть какую-то субъектность, не раствориться полностью в этом мягком, предсказуемом мире.
Рядом, на подзарядке, тихо жужжал дрон "Кай". Внезапно его линза-глаз мерцала, и на периферии голографического поля Лео всплыло новое окно: "Метео-оповещение. Уровень 2 (Оранжевый). Рекомендация: ограничить передвижение по открытым территориям. Давление: 732 мм рт. ст. и падает."
Лео даже не повернул головы. Его пальцы продолжали водить по невидимым клавишам, перемещая столбцы данных. Но его тело уже отреагировало: мышцы спины и плеч слегка напряглись, дыхание стало чуть поверхностнее. Он зафиксировал цифру: 732. Для этой местности, для этого времени года — аномально низко и слишком резкий спад.
Через семь минут "Кай" выдал новое сообщение, уже без голограммы, прямым аудиосигналом в имплант Лео: "Метео-оповещение. Уровень 1 (Красный). Требуется укрытие. Давление: 725 мм рт. ст. Скорость ветра на подходе: 28 м/с и выше."
Лео замер. Его пальцы зависли в воздухе. Двадцать восемь метров в секунду. Штормовой фронт, не просто сильный ветер. На станции такой перепад давления мог означать разгерметизацию отсека. Протоколы всплывали в памяти сами собой, на уровне мышечной памяти: проверить герметичность, зафиксировать оборудование, определить путь к ближайшему аварийному шлюзу.
Он отшвырнул голографический интерфейс ладонью, и тот рассыпался пикселями. Встал с койки, движением резким и экономичным. Его взгляд метнулся по капсуле: прочное крепление шкафа к стене, небольшое, но тяжелое сейсмоустойчивое кресло у стола, закаленное окно. Окно было самым слабым звеном.
"Кай, полный сенсорный скан периметра здания. Акцентируй на структурной целостности перехода к лабораторному модулю "Фитоген-2" и куполу "Ледниковый период". Прогноз времени до пика ветровой нагрузки", — отдал он команду, голос ровный, без эмоций, голос офицера на вахте.
Дрон издал легкий щелчок. "Сканирование. Прогноз: пиковая нагрузка через 15-20 минут. Переход "Центр-Фитоген-2" имеет индекс устойчивости 78%. Купол "Ледниковый период" — 92%. Внешние датчики фиксируют первичные повреждения в секторе 4: сорвана ветровая защита панелей."
Сектор 4. Там были гидропонные теплицы, где он вчера копался в грунте. Лео мысленно отметил это. Его мозг переключился. Личные обиды, унижение от бессмысленной работы, холодная ярость после встречи с Евой — всё это сжалось в тугой, плотный шар и было отодвинуто в дальний угол сознания. На первый план вышло чистое, ясное восприятие угрозы и среды. Он больше не был подопытным или изгоем. Он был специалистом по кризисам в эпицентре надвигающегося кризиса. И это, чёрт побери, было почти облегчением.
"Кай, продолжай мониторинг. Оповести о любом падении индекса устойчивости ниже 60%. И открой канал экстренной связи с центральным пультом", — сказал он, уже подходя к шкафу, чтобы сменить легкую одежду на что-то более плотное.
Первый удар был глухим, как удар гигантского кулака в бок всего модуля. Ева вздрогнула, и термос с чаем соскользнул со стола, с глухим стуком покатившись по полу. Свет — ровный, белый, лабораторный — моргнул раз, другой и погас, погрузив все в абсолютную, давящую черноту. Секунду длилась тишина, нарушаемая только частым стуком ее собственного сердца в ушах. Потом мир взорвался звуком.
Гул перерос в оглушительный рев, будто на крышу сел стальной дракон. Весь модуль задрожал, затрясся в конвульсиях. Стеллажи с пробирками зазвенели нервным, угрожающим хором. Где-то снаружи, совсем близко, раздался резкий, сухой треск — как будто ломалась огромная кость. Это был звук ломающейся фермы перехода или падения столба.
Ева инстинктивно присела на корточки, укрыв голову руками. Ее разум, еще секунду назад витавший в сонной апатии, сейчас лихорадочно работал, пытаясь наложить карту помещения на непроглядную темноту. Аварийное освещение. Где аварийное освещение?
С задержкой в несколько сердечных сокращений, как будто система тоже была в шоке, по периметру потолка загорелись тусклые красные светодиоды. Они не освещали, они обозначали — выходи отсюда. Их кровавый отблеск падал на ряды холодильников, превращая их в монолиты из теней.
"Носороги", — прошипела она сама себе, поднимаясь. Купол. "Ледниковый период" должен был выдержать, его конструкция... Но этот треск... Она пошатнулась, ухватившись за край стола, когда новый порыв ветра заставил модуль скрипеть всем корпусом. Воздух наполнился тонким свистом — где-то нарушилась герметичность.
Протокол. Нужно связаться с центральным пультом. Ева на ощупь добралась до стены, где должен был быть коммуникационный терминал. Ее пальцы нашли знакомую панель. Она нажала кнопку экстренного вызова. Ни звука. Ни гула связи, ни голоса оператора. Только тихое шипение мертвого канала.
"Нет связи", — констатировала она вслух, и от звука своего голоса, плоского и чужого в этом ревущем аду, стало еще страшнее. Она нажала снова. Снова. Ничего.
Внезапно снаружи, совсем рядом с окном, что-то тяжелое и металлическое с грохотом протаранило землю. Ева отпрыгнула от стены, прижимаясь спиной к холодной поверхности криохранилища. Ее дыхание стало частым и мелким. Она была отрезана. В этом железном ящике, в самом центре бури, одна. Мысли о Фрее и ее детеныше, о хрупком стекле купола, о своих коллегах в главном корпусе смешались с чисто животным страхом за собственную шкуру. Весь ее рациональный мир, вся вера в предсказуемость и контроль, рассыпались вместе с этим оглушительным гулом. Она была просто биологическим организмом в ловушке, а над ней бесновалась слепая, абразивная сила, которой было плевать на ее графики, ее репутацию и ее внутренние кризисы.
Холод от криохранилища просачивался сквозь ткань халата. Дрожь, которую она сначала приняла за вибрацию от урагана, оказалась ее собственной.
Марк сидел в своем кабинете в "Ноосфере", в кресле с идеальной эргономикой, которое должно было способствовать спокойной концентрации. На столе перед ним парили три голографических экрана. На одном — постоянно обновляемый психометрический профиль Лео, график, напоминающий сейсмограмму перед землетрясением. На другом — поток общих данных с "Биос-3": статус систем, местоположение ключевого персонала. На третьем — его личные заметки к предстоящему, всё более неизбежному, запросу в Совет.
Он изучал кривую стресса Лео. Был очевиден резкий скачок, произошедший 18 минут назад. Не паника, нет. Скорее... мобилизация. Переход в режим гиперфокуса. Пульс повышен, адреналин, ноу-эпинефрин — классическая картина реакции "бей или беги", но сведенная к холодному, контролируемому горению. Марк сделал пометку: "Архаичный паттерн С-типа (контролируемое противостояние) активирован внешней угрозой. Интересно, будет ли регресс к А-типу (агрессия) или В-типу (избегание) после её исчезновения".
