От топота копыт (общий файл)

Я осторожно отпила. Крепкая, зараза!

Алкоголь кентавры употребляют редко. Если пьют, то в основном ягодную брагу, да и то, на Ветробожий день. Во-первых, что бы напоить не малое тело, той браги ведро надо, во-вторых в состоянии опьянения и без того неспокойная наша натура, приобретает совсем уж неуправляемую буйность. Молодежи вроде меня, по-хорошему, алкоголь вообще не полагается. Пара глотков вина на свадебном сговоре за здоровье молодых не в счет. Это действо носит скорее ритуальный характер. За столом, на чествовании новых пар, по кругу пускают общий кубок. Каждый глоток несет с собой пожелания молодым и напутствия на дальнейшую совместную жизнь. Хотя были случаи...

Я нервно вздрогнула, вспоминая историю с медовухой и грибочками.

Бард наконец-то настроил инструмент и внимательно оглядел собравшихся, прикидывая, с чего начать. Что-то для себя решил, тряхнул длинной челкой и затянул незатейливую песенку про хвастливого рыцаря:

"Подавальщица, вина!

Не теряюсь — пью до дна!

Долог путь и ночь длинна,

Ждет дракона бой!

Мне — секиру и коня.

Никого — сильней меня!

Вам всем, трусам, не понять,

Я один такой!

Я сто гадов порубил,

Реки-воды переплыл,

Всех в трактире перепил,

Мне неведом страх!

Вот, сейчас кувшин допью —

Хвост дракону отрублю!

Я-то завсегда стою

Крепко на ногах!.."

Он ушел, и много лет

Никаких известий нет.

Видно к гаду на обед

Наш "храбрец" умчал.

Ведь плевать дракону — так? —

Кто чем хвастаться мастак.

Главное, чтоб тот дурак

В брюхе не бурчал.

Пел парнишка не шибко звучно, да и в такт не всегда попадал, но так залихватски ухмылялся и так живо корчил рожицы, изображая пьяного хвастуна, что публика приняла барда в целом благосклонно. Послышались хлопки и выкрики с пожеланием дальнейшего репертуара.

— Грай, слушай, — я кивнула на музыканта. — А разве такие песни можно исполнять?

— В смысле?

— Ну тут же про рыцарей. И не в самом лучшем свете?

Травник рассмеялся:

— Ты думаешь, ловчим отрядам делать нечего, как только певцов по корчмам отлавливать? Стоит только запретить и подобные песенки начнет петь уже половина Каврии. Втихаря и с опаской, но начнет. А тут мало ли кто что тренькает. Проще закрыть глаза, тем более, вреда они ордену не несут. Да и вообще, не мешай слушать, интересно же!

Я пожала плечами и взялась за кружку.

Бард, почувствовав симпатию публики, заметно приободрился, и дальнейший вечер пошел как по маслу. Дальше была героическая песнь про битву Свия с Ветробогом, потом фривольная "Веселая вдовушка", за ней трогательная "Доченька", ну а после я вообще перестала запоминать, что играют. Есть не хотелось, а сидеть просто так было бы глупо, поэтому вторая кружка медвянки не заставила себя ждать. После нее все проблемы отступили куда-то вдаль, настроение приподнялось, а музыка преисполнилась глубокого смысла и мелодичности. Третью кружку я попросила у девушки сама. Грай, как-то криво на меня глянул, но противиться не стал. На дворе темнело, народу в корчме все прибывало, самые смелые уже отплясывали на небольшом пятачке перед импровизированным помостом. (Кто-то притащил грубо сколоченную низкую и широкую лавку и заставил барда взгромоздиться на нее: "дабы всем видно было") Я, поддавшись всеобщему веселью, переступала задними ногами в такт музыке, жалея только о невозможности сплясать. Травник пьянел с каждым глотком и кажется, уже туго соображал, где он и что происходит.

— Девушка! Еще кружку!

— Грай, слушай, может, хватит уже? — я предприняла робкую попытку прекратить веселье.

— Да ладно, — беззаботно отмахнулся от меня парень, — один раз живем. Вот сейчас по последней выпьем, по кружечке, и все!

И мы выпили по последней. Потом еще по одной за здоровье вон того милого мужичка, у которого сегодня дочка родилась. Потом по самой последней, на дорожку. Потом...

Дальнейшие события сохранились в памяти как разорванная, всплывающая по кусочкам картинка. Мы долго искали в темноте дом, в котором собирались ночевать. Зачем-то забрались на чужой огород, причем Грай через забор перелез, а я просто вошла, повалив за собой целый пролет. Там на нас злые люди спустили собаку и мы, поминутно спотыкаясь, удирали от истошно лающей мелкой шавки по невесть откуда взявшимся, канавам. Дальнейшие события в моей затуманенной медвянкой голове не отложились совсем. Кому из нас пришла в голову "светлая" идея заночевать на свежем воздухе, а тем более как удалось уболтать парня на воротах, выпустить нас ночью в лес, я так и не вспомнила.

Сознание вернулось уже за селением, не иначе как от довольно холодного ветерка, с азартом треплющего мой хвост. На небольшой поляне горел костер, травник сидел рядом, посекундно клевал носом и ворошил палкой прогорающие ветки. Я лежала напротив Грая, в довольно неудобной позе. Подвернутые ноги затекли, передняя правая как всегда ныла. Кое-как приподняв тяжелую, как чугунный горшок голову, окликнула парня:

— Грай? Мы хде? — язык слушался плохо, цеплялся за зубы и мешал говорить. В голове шумела медвянка и вертелись огрызки песен. Одновременно хотелось и уснуть, и поплясать, поддаваясь хмельному веселью.

— В лесу! Спим! — травник подтверждающе махнул рукой и чуть не свалился в костер. Покачнулся, уперся в угли палкой, взметнул кучу искр и вскочил, стряхивая со штанов жалящие угольки.

Я кое-как собрала мысли в кучку. Перспектива вырисовывалась безрадостная, на ум сразу полезли волчни и оголодавшие злые волки. Воображение услужливо подсовывало кровавые картинки трапезы вышеозначенных, со мной и травником в главной роли.

— Грай! Грай! — испуг предал голосу твердости. — Как мы спать-то будем, нас же съедят тут!

— Э не-е-е-е! — парень поднял руку, прикидывая, какой из раздвоившихся кентавре погрозить пальцем, на всякий случай погрозил обеим, слегка поворачиваясь всем телом. — Я се-и-час огневика наклдую! Он нас будет ох-р-нять!

— Как наколдуешь? — ужаснулась я — Тебя же ловчий отряд почусв... повчюс... почувствует!

— Ниа! — захихикал парень — Не повчувс... Тьфу! Свий им! Я просто огонь преобр-зую. А огонь, он есть!

Махнув рукой на дальнейшие объяснения, Грай приступил к делу. Пошуровал палкой в костре, подхватил тлеющий уголек, согнулся в три погибели и принялся с вдумчивым нашептыванием обходить поляну, прижимая импровизированный факел почти к самой траве. Пару минут ничего не происходило, и я уже было задремала, когда костер взметнулся снопом огня и искр. Из поднявшегося пламени начала формироваться фигура. Вот проявилось длинное тело, ноги, взметнулся огненный хвост, руки сжали лук и, через секунду на поляну выпрыгнул кентавр! Я не смогла сдержать восхищенного вздоха. Сотканный из пламенных язычков охранник был великолепен. Он сиял, рассыпая быстро гаснущие искры, светился всеми оттенками красно-желтого пламени, живые пляшущие огоньки позволяли телу перетекать в подобии плавного движения. Огневик встал на дыбы, вскинул лук, и к небу, оставляя дымный след, унеслась горящая стрела. Темнота сразу отступила, словно испугавшись. Я испугалась тоже, судорожно выбирая между волками и лесным пожаром.

Травник словно прочитал мои мысли:

— А главное, от него ничего не загорится!

— А?

Вопрос так и повис в воздухе. Грай вздрогнул, закинул голову и без чувств повалился на траву. Я не успела даже дернуться, как раздался трубный храп. На месте здешних хищников, я бы поостереглась подходить к такой странной и шумной добыче.

Еще пару минут понаблюдала за нашим охранником. Вопреки мрачным ожиданиям, пожар начинаться и не думал. Огненный кентавр словно плыл по отчерченному травником кругу, копыта едва касались верхушек трав и не оставляли подпалин.

Грай сопел, свистел, храпел, скрежетал и издавал совсем уж немыслимые звуки, распугав, наверное, не то что зверей, но и всех комаров на пару верст окрест. Тяжелым мешком навалилась хмельная усталость, и под этот странный аккомпанемент я вполне благополучно задремала...

Глава 16

Птичий щебет звенит где-то вдалеке, тревожит, выдергивает из полудремы.

Гудит колоколом изнутри, толкается морочье: "Тишшшь... Спишь..." Укачивает, затягивает в бордовую вязкую трясину. И только звонкое чириканье не дает провалиться окончательно...

Сознание покачалось немного на грани сна и яви и рванулось к живой чирикающей разноголосице...

Дневной свет резанул по глазам, и я застонала от неприятных ощущений. По мере отступления сна возвращалась чувствительность тела.

Затекшие мышцы глухо ныли, дергала острой болью передняя правая, стонала шея, саднил крестец. В глотку словно насыпали песка, пить хотелось неимоверно. Накатывала волнами тошнота.

Сощурив глаза до узких щелочек, дабы не мучить зрение слишком ярким светом, я попыталась осмотреться. Давно рассвело. Солнце стояло почти в зените, прогрев воздух до уютной теплоты. Лес шумел листвой, перекликался птичьими голосами. У самого моего носа толстый шмель сосредоточенно ползал по цветку, пачкая лапки в желтой пыльце. Загудел, тяжело поднялся и полетел в сторону травника. Грай пристроился на пеньке у кострища. На догорающих углях притулилась жестяная кружка, в которой травник что-то помешивал тонкой веточкой. Выглядел парень на удивление свежим и отдохнувшим, а ведь вместе пили вчера.

— Гра-кхай... — я закашлялась.

— О! Проснулась, наконец! Ну и горазда ты дрыхнуть, обед уже давно. Пить хочешь?

Не в силах ответить, я лишь вяло кивнула.

— Осторожно, кружка горячая. Встань сперва, а то обольешься, не ровен час.

Больше всего мне сейчас хотелось студеной колодезной воды, причем ведра два, не меньше. Одно внутрь, второе на круп. Но сойдет и тепленький травяной взвар... Постанывая и мысленно поминая Свия, попыталась подняться. Копыта оскальзывались на примятой траве. Ноги дрожали, отказываясь держать тело. Передняя правая подвернулась, я тяжело грохнулась обратно.

— Мда..Все хуже чем я думал, — вздохнул Грай — Держи. Не ошпарься только.

Клацнув зубами о край кружки, попыталась отпить горячее. Лучше бы я этого не делала. Вкус у взвара оказался настолько горько отвратительным, что желудок свернулся тугим комком, и остатки вчерашнего ужина устремились вверх по пищеводу. Отерев рот ладонью, я кое-как отодвинулась от вонючей лужи. Меня вывернуло еще раз и как ни странно, полегчало.

С трудом поднялась, спотыкаясь, добрела до ближайшей березки и почти повисла на ней, обхватив тонкий ствол. Деревце согнулось, жалобно затрещало, но выдержало.

Травник, отставив кружку, с любопытством наблюдал за моими перемещениями.

— Ну как? Лучше стало?

— Тьфе.. Кхе.. Что это за отрава была?

— Полынь с хвоей. В такой концентрации, что и лош... Мертвого поднимет!

— Оно, что, от похмелья помогает? — на оговорку я решила не обращать внимания.

— Да нет, вообще-то. Им горло при простуде полощут. Но поблизости больше ничего не нашлось, а тебе сейчас без разницы, чем взбодриться.

— Если я сейчас до тебя дойду, я тебя так взбодрю! Копытом под зад! Вот сейчас отдохну немножко и дойду — я в бессилье закатила глаза:

— Э нет, Итка! Так не пойдет. Ты сейчас обратно свалишься, и мы тут до завтра ковыряться будем. Бери копыта в руки и ползи во-он туда. Там речушка. Умоешься и в порядок себя приведешь.

Упоминание воды, заставило меня приоткрыть глаза.

— Куда ползти?

— Туда! — парень махнул рукой на непролазные даже с виду кусты. — Только осторожно, там берег крутой.

Оставив на колючих ветках, наверное, половину шерсти я продралась в указанном направлении. Берег у лесной речки и вправду оказался крутой и, что бы добраться до вожделенной водички, пришлось изрядно потоптаться. Спуск, наконец нашелся, и я со стоном облегчения плюхнулась в воду. Надо было сперва напиться! Глубина оказалась едва-ли мне по круп и попытка искупаться, подняла со дна тучу черного ила. Пришлось ждать, пока течение унесет муть. Набрав полные ладони, плеснула себе на лицо, зачерпнула еще и с жадностью заглотила холодную воду. На языке что-то зашевелилось, горло перехватил спазм и на подставленной ладони оказался отчаянно барахтающийся красный червячок.

Желудку оказалось уже все равно, и при следующих глотках, я следила лишь за тем, что бы в набираемой в ладони воде ничего не плавало совсем уж активно.

Кое-как искупалась. Пришлось плескать водой на круп, стараясь не топтаться и не поднимать ил. Выполоскала из хвоста лесной сор, выбрала из шкуры, насколько дотянулась, собранные со всей округи репьи. Прополоскала рубахи и мокрой натянула на тело. Тепло на улице, высохнет скоро, зато хоть в чистом ходить буду. Вскарабкалась на берег, общипала с близ растущего куста дикого барбариса пяток переспевших ягодок. Терпкая кислинка пришлась очень кстати, заглушая тошнотворный алкогольный привкус во рту. Тут-то меня и настиг дикий вопль травника:

— Итка! Берегись..!

От неожиданности я шарахнулась и плюхнулась обратно в воду. Это меня и спасло. Затрещал подлесок и на место, где я только что стояла, выметнулась тяжелая кабанья туша.

Матерый секач затормозил, почуяв воду. С рыком, поддел длиннющими в локоть клыками трухлявый пенек. Древесина разлетелась в щепки. Маленькими глазками оглядел меня, трясущуюся в воде, и злобно похрюкивая, потрусил вдоль берега, вверх по течению.

Вскоре, я замерзла окончательно. Проточная вода, на первый взгляд приятно прохладная, на поверку оказалась совершенно ледяной, выстужая ноги до полного бесчувствия. Свин, вроде ушел, по крайней мере, слышно его не было, и я таки осмелилась выбраться на берег.

На поляне меня ждала Грай, слегка испуганный, но слава ветрам, живой и здоровый. Парень изображал сидение в дозоре, на верхушке уже знакомой мне березки. От кабана она точно не спасла бы, слишком уж узкий и тонкий ствол. Видимо, травник от страха взлетел на первое попавшееся деревце, мало заботясь о вопросах надежности и безопасности оного.

— Ты как? Жива?

Я мрачно покосилась на парня. Вот ведь брякнет, иногда, любой пустоголовой красотке фору даст.

— Как видишь. Слазь. Он ушел уже.

Грай поерзал, потоптался на тонких веточках, но с места не сдвинулся.

— Ит, я это... не могу. У меня пальцы, кажется, свело.

— Час от часу не легче! Кажется, или свело?

— Свело, — травник погрустнел.

Следующие полчаса, мы занимались снятием парня с импровизированного насеста. Самый простой вариант: "потрясти деревце, авось сам свалится", сразу был отметен. Падать было не высоко, но болезненно. Свернет, не ровен час шею или руку, а костоправ из меня никакой. Росту, дотянуться и стянуть травника, у меня тоже не хватало. С разбегу подпрыгнув, удалось зацепить только краешек Граева сапога, причем парень заорал так, будто полноги я ему уже оторвала.

Передняя правая болела нещадно. Пить хотелось все сильнее, а слегка отступившее похмелье, явно подкрадывалось обратно. Я запыхалась, обозлилась, а уж Свия вспомнила столько раз и такими словами, что не удивлюсь, если с наступлением зимы, он в первую очередь полетит разыскивать наглую кентавру, дабы настучать оной по холке. Досталось, на словах, и давешнему дикому свину. Травник всё не снимался. Заклинившие с испуга пальцы, обхватили ствол с такой силой, что оторвать их можно было теперь только вместе с корой, или со всей берёзой.