— Нет!
Устина отвернула лицо, и взгляд её перестал путать. Срезанные на нет волосы не укрывали ни миллиметра шеи. А неописуемей лунного света лишь неописуемость отсвета женской кожи.
Не-на-гляд-на-я...
Не наглядеться, не насытить взгляд глазами, но можно губами — устами... А неописуемей света женской кожи лишь ее вкус.
А кто бы сумел описать этот смешок-полустон, полуигру-полуотчаянье, снисходительность-согласие-нетерпение?
"Почему на ней нет рубинов?!"
— У тебя есть рубиновые серьги?
Она вздрогнула.
— Подожди, — и высвободилась из моих рук. — Пять минут, ещё пять минут полюбуйся на свою подружку. — Устина повернула меня к окну, — Обещай не подсматривать.
Но не стала ждать обещаний.
Шаги, дверца шкафа, пауза, пауза, пауза, шелест шёлка, дверца, дверца, треск целлофана, дверца, шаги, дверь.
— И не подслушивай!
Щелчок выключателя, шум воды...
Во времена Эрнестины Дёрнберг не было центрального водоснабжения, бельё не хранилось в безжизненном целлофане, но шёлк и тогда шелестел Азией.
— Где у тебя свечи?
Она услышала.
— У телевизора, справа.
Слева от телевизора мерцало зеркалами трюмо, а справа, на столике... Боже мой, ручная работа! И ведь не подделка под старину — такой путаницы неровностей тогда не вытворяли.
Боже мой... Чиркнувшая зажигалка мигнула вспышкой, тени упали по-новому, и я понял, на что намекал мастер — на переплетение трех фигур.
Опять чиркнула зажигалка, загорелся неровный огонёк и опять... Опять лишь изломы теней, лишь изгибы, извивы металла... И три толстые, в наплывах воска, обгоревшие, наверное, до половины свечи.
Дрожь свечных огней комплементарна лунному мареву. И мареву крови. И любви.
— Закрой глаза... — она даже не просила, это было обещание чуда. — Теперь смотри.
Я тихо охнул. Черный шелк обещал, глубокое декольте обещало, кармин губ обещал, капельки рубинов обещали, и дразнила, извращениями дразнила ее мальчишеская стрижка.
Что неописуемей женского вызова? Три шага к любимой. И вкус ее губ.
"...но есть сильней очарованья:
Глаза, потупленные ниц
В минуту страстного лобзанья,
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья."
Обыкновенно женщины рефлекторно закрывают глаза, когда целуются. У Устинии они были сейчас приоткрыты... как у мертвых, как... как тогда... у Нести.
— Пусти меня в себя, — попросил я.
Она отстранилась, высвободилась. Огнь притух, глаза прояснились, приоткрылись губы.
— Как хочется сказать "нет"... — вслушиваясь в себя, медленно, почти по слогам произнесла она.
Она не сможет... Она же не сможет?!
— Не знаю. Наверное, смогу... Всегда — могла. Но ведь ты уйдешь. Как хочется, чтобы ты остался... Или ты не уйдешь? Не сможешь... Ты же не сможешь?!
Не знаю. Наверное, смогу. Всегда — мог.
— Как странно ты произнёс... Так, наверное, просят вампиры.
— Нет. Они просят: "пусти меня к себе".
— А ты не вампир?
— Я — нет. Мне для бессмертия не нужна кровь.
— А что тебе нужно, — улыбнулась она, — для бессмертия?
— Любовь. Только любовь.
— Любо-о-вь... — протянула девушка. Она опять вслушивалась в себя. Она сейчас согласится! — Как суккубу?
— Инкубу. Я — тот, кто сверху.
— Ты? Сверху? Глупости. Повтори.
Я понял её и повторил:
— Пусти меня в себя.
— Пускаю.
Утром я проснулся рано. Оделся. Долго смотрел на нее, долго... Одеяло почти не прикрывало ее, лунное сияние больше не серебрило ее — но ей хватало солнца.
Ушел на кухню. Нашел и приготовил кофе. Вернулся.
Она проснулась от легкого стука о стол кофейника. Потянулась, выгнулась, раскрыла глаза и... и увидела меня.
К этому невозможно привыкнуть... Я отвернулся, чтобы не видеть ее попыток укрыться скомканным одеялом.
— Кофе, — сказал я.
— Не поворачивайся.
Нет, это не стыдливость. Отвращение.
И она выбежала из комнаты. Когда Устиния закроется в ванной, я уйду.
Зашумела вода...
Но кофе-то — вот. Тянешь время?.. Зачем?.. Даже вечность — плохая защита от боли. Распахнулась дверь. Девчонка не пыталась прятаться.
Мокрое лицо, мокрое тело, россыпь росинок на коротко остриженных волосках... Солнце нежилось на ней, как ночью баловалась с нею луна.
Нет, это не кокетство — бесстыдство.
А на очищенной от вечернего грима коже проявились веснушки. На очищенном от вечернего грима лице проявилась беспомощность, беззащитность, проявилось... сияние...
Солнышко...
— Пей кофе. И не вздумай уйти.
Нет, это не презрение. Безразличие.
Дверь закрылась, а в ванной лилась и лилась вода.
Последний раз. Она воспользовалась наготой, она продемонстрировала себя в последний раз, чтобы не дать мне уйти. Зачем? Попросила бы...
Устины не было совсем недолго, кофе не успел остыть. На ней уже были вчерашние джинсы, вчерашняя блузка.
— Говори.
Когда я вошел, Анастасия плакала.
— Он жив?
— Да что тому бугаю стакан крови?! Трус несчастный.
За четыре сотни лет только один, один боярин, не испугался ее клыков.
— А ты? Она сильно тебя любила? Лет на пятьдесят тебе хватит?
— Да.
— Значит лет десять без любви этой стерве обеспечено тоже?
— Да.
Анастасия опустила с кресла ноги, отерла ладонью слёзы.
— Однажды ты уже говорил таким тоном.
— Про Эрнесту.
— Ты рассказал про нас?
— Как Эрнесте. Устина взяла мой телефон. Возможно, она позвонит. Тогда ты найдешь ей любовь.
— А проклятье?! Мы же нелюди!
— Знаю.
— Наши дары не от Бога!
— Знаю!
— Они не бывают бесплатными!
— Знаю!
— Твоя "Нести" навечно осталась третьей, а что будет с твоей девкой, ты знаешь?!
— Знаю... Ты ей найдешь любовь... навечно... — и я повторил, побаловал губы, — девке... моей...
Я так и не узнал, кто подарил ей подсвечник... Надо бы спросить.
16
Медведникова В. Песня бури 11k "Рассказ" Фэнтези
Песня бури
"Наши предки плыли не вслепую. Только глупцы считают, что в ту пору не было карт и знаний о чужих землях. Наши предки точно знали, куда держат путь.
Не желая теснить добродетельные народы, мы направили корабли к берегам, где люди не жили. С давних пор было известно, что обитающие там подобны нам лишь внешне, но на деле существа иной природы. Живущие дико, зло почитающие добром, а волшебство, оскверняющее душу, — достоинством. Не помнящие семьи и родства, не знающие сыновней преданности, родительской любви и супружеской верности. Отрицающие истину, поклоняющиеся небу, друг друга зовущие именами звезд.
Тяготы пути не сокрушили нас. И, когда впереди показался берег, мы готовы были уничтожить темный народ и сделать эту землю своим домом".
* * *
Я прихожу сюда, когда начинается шторм.
Когда деревья склоняются под соленым ветром, и каждая песня наполняется вкусом слез, я покидаю свой дом на окраине деревни. Я иду босиком — колючая осенняя трава стелется к земле, песок скрипит под ногами. Я смотрю в небо — солнце еще высоко, но его не видно, шквал мчится надо мной, с каждым мгновеньем становится все темнее. Я ничего не беру с собой — только флейту, звенящее серебро, полное напевов.
Я иду спорить с бурей.
Я сворачиваю с тропы, поднимаюсь по валунам, встаю на скале над кромкой прибоя.
Мой неутомимый противник уже здесь.
Вот она, буря, — грохочет, брызгами разбивается о камни, бьет меня ветром. Чайки кричат, падают волны. Но я не слабее бури, я не уйду.
Я поднимаю флейту, вдыхаю в нее первый звук, все мои песни наполняют ее и рвутся на волю. Превращаются в единую песню, пронзительную и страшную, рассекают ветер, рассекают море, сияют светом моей звезды.
Но буря все громче, пенные гребни вздымаются, рушатся с высоты, соленый шквал налетает на меня снова и снова. Но ему не под силу заставить флейту умолкнуть, — она кричит и поет, она борется с ветром.
Буре не переспорить меня, мне не переспорить бурю.
Гребни волн вдалеке все выше, все белее. Но небо светлеет у горизонта, я вижу синеву в разрывах туч. Ликование наполняет меня, переполняет флейту — я сильнее шторма — но потом я вижу: там, впереди, не белая пена. Это крылья вздымаются из моря, взлетают на волнах, становятся все больше, все ближе.
Мои пальцы скользят по телу флейты, но она уже не спорит, она предупреждает и плачет. Я смотрю на бессчетные крылья — под ними сотни и тысячи лодок, огромных, каждая больше, чем мой дом, больше, чем наша деревня. Шторм обходит нас стороной, небо светлеет, — но чужие лодки идут к берегу, они причалят совсем скоро.
Я понимаю — с этой бурей я должен сразиться.
Я опускаю флейту, спрыгиваю по камням, пою на ходу. Песня ветра подхватывает меня, толкает вперед. Едва касаясь тропы, я бегу вместе с ветром.
Я видел бурю, я должен сказать о ней.
В глубине души я надеюсь — видения или сны предупредили деревню, — но нет, она безмятежна. Мой дом позади и шатер собраний, кухонные очаги и жилище младших. Отзвуки песен подступают ко мне, холодят и согревают кожу, — следы всех, кто живет здесь, кого я знаю много дней и лет. Я останавливаюсь посреди деревни, я зову, я начинаю говорить.
Сперва приходят старшие, встают полукругом. Затем появляются остальные, подходят один за одним, — и вот все наши люди, все наши звезды слушают меня. И я говорю:
— Они идут с бурей. Их больше, чем волн на море. Берите оружие, вспоминайте самые страшные песни, идите со мной — мы должны отогнать чужаков, не дать им ступить на берег.
Старшие звезды глядят без тревоги, слушают, но не слышат. Отвечают мне:
— Шторм длится много дней, никто не сможет причалить.
— Твоя звезда ослепляет тебя, ты слишком жаждешь сражений.
— Даже если они ступят на берег, мы сделаем так, что они захотят уйти.
Я смотрю на них и чувствую, как утекает время. С каждым мгновеньем крылатые лодки все ближе. Я говорю:
— Вы не хотите сражаться. Тогда бегите, прямо сейчас, в Эрату и к Песне Водопада. Соберите, предупредите всех!
Я протягиваю к ним руки, я готов умолять, но старшие звезды не отвечают.
Здесь я прожил всю жизнь, пять раз по десять лет и еще два года, — но я блуждающая звезда, я изгой. Мне позволено жить здесь, но меня слушают, только когда хотят услышать.
И нет времени спорить. Я спрашиваю:
— Кто пойдет со мной?
— Я, — говорит Нирани.
Люди расступаются, она подходит ко мне, протягивает лук и стрелы. Нирани. Я знаю ее как себя, она всегда была рядом. Она слышит мои мысли, чувствует мои сны и не боится моих песен. До сих пор каждое утро она вплетает в волосы медвежьи клыки — трофей моей первой охоты.
— Я, — говорит Тирэшта и выходит из толпы.
У нее в руке копье, расписанное яркими красками, перемотанное шнурами, еще не знающее человеческой крови. Тирэшта, моя юная ученица. Посвященный источнику хотел учить ее, из Эраты приходили звать ее, — но она выбрала меня своим учителем. Пять лет назад я открыл дверь, а на пороге стояла Тирэшта — половина волос отрезана в знак ее выбора и бунта, в ладонях черные и алые камни, дар для меня.
Все остальные молчат. Старшие звезды поворачиваются и уходят и люди тянутся следом. Я знаю, куда они идут, — к сердцу деревни, к источнику звездного света и нашей силы.
Но этого мало, мы должны сражаться.
Я смотрю на Нирани, смотрю на Тирэшту. Без слов, я говорю им: Я люблю вас.
Нирани берет меня за руку. У Тирэшты в глазах блестят слезы.
Нам нужно торопиться.
Ветер бьет в лицо. В нем соль и сотни незнакомых запахов, — они душат меня, стремятся пробраться к сердцу, наполнить его пеплом вместо крови. Я бросаю взгляд на запад: там горы смыкаются с морем, солнце уже стало алым, почти коснулось вершин. Я хочу предупредить тех, кто поет сейчас в горах, хочу предупредить весь мир, — но это невозможно.
Тропа поворачивает — я натягиваю лук на бегу, тетива полна песен, стрела может пробить скалы — и нам открывается берег.
Лодки уже здесь.
Они огромны. Так огромны, что не могут приблизиться, пройти меж острых прибрежных скал. Словно скорлупа гигантских орехов качаются на волнах. Крылья, алые в лучах заката, раздуваются над ними, заслоняют небо. С бортов течет вода, свисают водоросли, ракушки облепили деревянные планки.
Чудовища из снов, воплощение кошмаров моря.
Они не могут причалить, но среди волн мелькают маленькие лодки — обходят черные зубья скал, движутся сквозь пену и брызги. Их так много — они заслоняют воду, закрывают отблески солнца. И в каждой лодке множество весел — взлетают и падают, дружно.
Сколько людей плывут к нам и сколько еще таятся внутри чудовищ?
— Где их оружие? — спрашивает Нирани. — Я не вижу.
На мгновенье я надеюсь вместе с ней: я ошибся, это не буря.
Но новый порыв ветра обдает нас горьким дымом, слова гаснут в горле, песни кричат в сердце.
С чудовищных лодок взлетают птицы. Их сотни, их тысячи, их не сосчитать. Серые крылья затмевают небо, воздух полнится горьким дымом и вкусом пепла, рвется к нам, хочет, чтобы звезды погасли и смолкли песни.
И я вижу — это не птицы, это люди, одевшие крылья, захватившие небо. И я не могу ошибиться, я знаю — это воины, и в руках у них оружие.
— Учитель, мы справимся? — спрашивает Тирэшта. — Их так много.
Это буря.
— Убей всех, кого сможешь, Тирэшта. — Я говорю так и знаю — это мое последнее наставление. — Останови всех, кого сможешь.
Она кивает.
Стрела срывается с тетивы, рассекает крыло. Копье падает в лодку, пьет первую кровь. Песня взлетает, огнем течет по земле.
Гром раскатывается по небу, множеством ударов, далеких и близких. Молнии вспыхивают, падают вокруг меня: белый огонь, душащий дым, оружие врагов.
Я выхватываю из воздуха песню — первую, что могу вспомнить — она становится клинком в моей руке, обжигающим и ледяным. Я швыряю клинок вверх, он летит, калеча крылья и души врагов.
Я убью всех, кого смогу. Остановлю всех, кого смогу.
Я лежу на камнях, и мир гаснет, теряет краски. Флейта рядом — в двух шагах от меня, но далеко — за краем мира. Она плачет чуть слышно, ее песня течет ко мне, но не может помочь. Я умираю.
Ночь опускается на меня, внутри и снаружи. Мое тело стало болью, она колотится и рвет меня, не хочет отпустить. Вокруг меня голоса врагов. Ненависть горит жарче боли, я не хочу слышать эти голоса — пытаюсь дотянуться до родных душ, до света, который я знал всю жизнь, до людей мне близких.
Я слышу песню.
Множество голосов поют ее, она легка и прозрачна, она бесплотна. Это песня тех, кто уже не может пошевелиться и заговорить, песня последнего вдоха. Песня стоящих на дороге смерти — они поют ее, чтобы уйти легко, без боли.
Я должен петь с ними.
Я различаю голоса Нирани и Тирэшты — они уже там, но еще не поют, зовут меня. Я хочу быть с ними, петь с ними.
Но я не могу.
Ненависть сжигает меня, она сильнее всех песен, сильнее дороги смерти.
