Фантасмагория. Щит

19. На сей раз Склеиватель встретил Валентина Николаевича в виде подтянутого мужчины неопределенного возраста, сидящего на мягком диване.

Валентин Николаевич, соорудив себе аналогичное сиденье, уселся напротив.

— С пробуждением, Господин Ваджры, — почтительно произнес Склеиватель. — Я рад новой встрече с тобой. Признаюсь, были моменты, когда я терял надежду на твое своевременное возвращение.

— Я рад, что ты рад, что я снова в сознании. Даже несмотря на то, что я причиняю тебе некоторые неудобства.

— Восстановление здоровья одной пожилой женщины ты называешь некоторым неудобством?! Да это... как слону дробинка. Ни один мой шов даже не шелохнулся.

— Что тебе больше всего досаждает, что мешает укреплению склейки реальностей, в которой существует земное человечество?

— Когда как. Было время, когда на Земле происходило много невероятных событий. Регулярно свершались невозможные чудеса, наблюдались массовые случаи левитации, телепортации и телекинеза. Многие люди приобретали умение заглянуть в прошлое и будущее. Тогда параллельные реальности, бывало, вначале аж отпрыгивали от возникающих вибраций. Но затем скреплялись намертво. Сейчас главное затруднение — негодное качество склеиваемой причинно-следственной поверхности. На твоей планете ныне творится столь много аморального, льется столько лжи и невинной крови, столь часто люди ведут себя вопреки здравому смыслу, оскорбляя разум, что и старые соседние, и молодые, только что образовавшиеся реальности просто не желают приклеиваться к вашей. Все меньше и меньше приходит сюда Сияющих. Земля стремительно выпадает из Пребывания.

— К чему это может привести? — спросил Валентин Николаевич, зная ответ.

— Когда Сияющие совсем откажутся появляться на Земле, реальность, в которой существует твоя планета, исчезнет. Тихо и незаметно растворится. За время своей службы я видел множество подобных тупиковых ветвей. Жаль, что тогда все мои старания по укреплению человеческой ветви пропадут зазря.

— Как давно ты занимаешься склеиванием реальностей?

— Да чуть ли не с самого первого мгновения, как очутился здесь. По твоим часам — почти тысячелетие.

— Так ты не с Земли! Откуда же?

— Моя родина находится в этом же звездном скоплении, недалеко отсюда — всего в шести с половиной тысячах световых лет.

— Что тебе не жилось там?

— По молодости мне изменило чувство меры. Углубляясь в исследование материи, я разрушил родную звездную систему. Сейчас на ее месте газовое облако. Земные астрономы называют ее Крабовидной туманностью. Планета, на которой образовалась моя телесная оболочка, стала непригодной для прежнего обитания, а жить в виде облачка плазмы мне не понравилось. Поэтому я отправился сюда.

— Ничего себе!

— Оказавшись здесь, я совершил ряд... оплошностей. Одна из них — раздвоение своей сущности.

— Это как?

— Долго рассказывать. Боюсь утомить.

— Я не тороплюсь.

— Я разделился на две противоположности. Ты видишь пред собой одну мою половинку, которую переполняет чувство жалости к твоему миру, желание защитить его, помочь. Посему я и стал здесь Склеивателем.

— Я попробую угадать: твоя вторая половинка называет себя Нижайшим?

— Совершенно верно. Он желает уничтожить реальность людей.

— Ты — за, он — против. Почему?

— Вероятно, из чувства вины.

— Ничего себе! Что вы тут вместе с Нижайшим натворили?

Склеиватель долго молчал. Затем еле слышно заговорил, низко опустив голову:

— Я хотел найти способ предохранения от той катастрофы, что случилась с моей родиной. Искал лекарство от чрезмерного увлечения раскрытием тайн вещного мира.

— Нашел?

— Конечно. В Пребывании есть ответы на все вопросы. Дело лишь за тем, чтоб не лениться искать.

— Продолжай.

— На короткое время я потерял контроль над синтезированным мною психовирусом, и он попал на Землю. Произошла пандемия. На всей планете не осталось ни одного незараженного уголка.

— Та-ак, — протянул Валентин Николаевич, чувствуя, как внутри него вскипает праведный гнев, — как-то мне в голову пришел сюжетик, обыгрывающий идею о том, что психические расстройства так же заразны, как и чума. Контактируя с сумасшедшим, рано или поздно сам становишься не совсем адекватным. Для психики человека особенно опасно слышать о сексуальных отклонениях. Тем более видеть собственными глазами. Так это?

— Да, психические болезни очень заразны.

— В чем и как проявляется действие твоего вируса?

— Как бы это сказать... Мой вирус делает мышление упорно ленивым. Заставляет ограничиваться самым простым объяснением происходящих в мире событий и успокаиваться на этом. Подталкивает находить самые простые причинно-следственные связи и не копать дальше, получив полное удовлетворение от достигнутого. Эта приобретенная патологическая особенность вашего процесса познания природы зафиксирована в философском принципе, известном ныне как "Бритва Оккама".

— Так ведь это же правильно — не плодить лишние сущности! Мне еще в школе рассказывали про этот принцип, и я нахожу его абсолютно правильным. Как иначе-то? Для каждого события придумывать какую-то свою, единственную причину?

— Вспомни: главный критерий того, что патология имеет психический характер, а не неврологический в том, что больной человек не понимает, что болен, — сказал Склеиватель, не поднимая головы.

Вот это да! Вдруг это не досужие домыслы Склеивателя, а чистая правда? Люди уверены, что психически здоровы, что иначе, чем они, мыслить невозможно, и в этом еще одно свидетельство болезни их психики, подумал Валентин Николаевич. Ловко закручено! А ведь если мышление всех людей искажено, то и он тоже мыслит не так, как надо...

— Ты избавился от вируса в Бездне. Только чистый Сияющий может из небытия вновь выбраться в изменяющееся Пребывание, — ответил Склеиватель на невысказанный вопрос.

— По моим наблюдениям часть людей несет в себе некую искорку. Внутреннее сияние. У одного сильное, у другого слабое, прерывистое. В то же время большинство людей не имеют внутреннего огня. Или имеют такой слабый, что я не могу его заприметить. Почему?

— Одни умеют творить, придумывать что-то новое, а другие — нет.

— Вот я и спрашиваю: почему?

— Воспитание не позволяет.

— Причем люди, не имеющие внутреннего огня, обычно занимают, как мне кажется, более высокое общественное положение, чем люди с искоркой. Почему?

— Более целеустремленны в обустройстве собственного быта.

Поскольку Валентин Николаевич молчал, не удовлетворенный ответом, Склеиватель со вздохом продолжил:

— Это выходит за рамки моего разумения. Слабо мое сияние. Одно время я полагал, что среди людей рождаются существа, телесно не отличимые от них, но не обладающие разумом, не умеющие творить. В другое время считал, что люди без внутреннего сияния — это ангелы Тьмы, порождения Бездны, и ваша планета назначена ареной, одной из бесконечного множества, где безостановочно должна идти борьба между Светом и Тьмой. Потом понял, что и первая, и вторая мои гипотезы имеют слабые стороны. Поэтому мой ответ: не разумею. Возможно, тебе удастся понять, в чем тут дело, — ты ярче меня. Дальше видишь.

— Я готов поспорить с собой о том, что темные не могут придумывать ничего нового, — выразил сомнение Валентин Николаевич. — Среди них, по моим представлениям, много людей творческих профессий — писатели, ученые, изобретатели. Артисты, наконец.

— Смотря какой смысл ты вкладываешь в словом "творить". Одно дело — создать, например, идею телевизора, совсем иное — перебирать различные варианты, совершенствуя уже известную конструкцию. Темные умеют выбирать, сопоставлять и классифицировать. Одного-двух подслушанных или прочитанных слов им бывает достаточно, чтобы сделать верное обобщение, схватить идею и претендовать затем на открытие чего-либо нового.

После продолжительной паузы Валентин Николаевич спросил:

— Взрыв сверхновой в Крабовидной туманности... Кажется, китайскими астрономами он зафиксирован в 1054 году. Правильно?

— Совершенно верно, Великий.

— Это год, когда произошло окончательное разделение христианской церкви на Римскую, католическую, и Константинопольскую, православную. Правильно?

— Совершенно верно, Господин Ваджры.

— И то, что сейчас разделенные церкви — что христианские, что исламские и все прочие — не видят никакой возможности объединения за исключением явно непотребных идеологических платформ наподобие экуменизма — тоже влияние твоего вируса?

— Да. Упорство в следовании воспринятым догмам — тоже следствие той же болезни. Много проще идти по проторенному пути, чувствуя плечо собрата в общем строю, чем самому размышлять о жизни такой непростой.

— Ты случайно заразил человечество своим вирусом или провел контрольный эксперимент?

— Нет преграды для твоего всепроникающего сияния. Ты действительно велик...

Поскольку Валентин Николаевич молчал, Склеиватель продолжил:

— Я раскаялся. Раскаялся и готов понести заслуженное наказание.

— Знаю. А Нижайший — тоже готов?

— Он во власти вины, как и я, но не раскаялся. Чтоб не мучиться муками совести, решил скрыть свое преступление — совсем убрать человечество из Пребывания. Нет трупа, нет и убийства. Ведомый гордыней, Нижайший не ведает, что творит. Пожалеть бы его...

— Мое сознание пробудилось благодаря разглядыванию случайно подвернувшихся мне рисунков. Как они оказались на Земле?

— Это земное изобретение, созданное много лет назад. Эволюция разума — не последовательный процесс. Не измеряется степенью власти над косной материей. В древности, как я смог разобраться, на Земле бывало много Сияющих. Кто-то из них проявился в телесной оболочке здесь, кто-то прибывал издалека, как я, — всякое случалось. Но за последнюю тысячу лет здесь появился только один Великий — это ты.

— Я — Великий, но Нижайший все равно возжелал меня уничтожить?

— Усыпить. Сознание неуничтожимо, — поправил Склеиватель, — следуя по неверному пути, Нижайший растерял значительную часть своего разума, поступки его нерациональны. А ты со своей яркостью бессмертен. Можешь менять, когда захочешь, тленные телесные оболочки по своему усмотрению. Лет через десять тебе придется позаботиться о новом теле.

— Я помню, какую боль причинил мне Нижайший — память о ней будет жить вечно?

Склеиватель стушевался.

— То, что эти... Сияющие стали избегать Земли — тоже из-за твоего вируса?

— Тоже. Боязнь заразиться. Отвращение к нездоровым веяниям, выпячиванию чисто материальных сторон жизни... Я готов понести наказание.

Пора возвращаться к земным делам, подумал Валентин Николаевич и сказал:

— Ладно, оставайся на прежнем посту. У меня пока иные дела. Пожалеть Нижайшего, говоришь? Ну-ну...

Валентин Николаевич вновь оказался в сыновьей квартире державшим две половинки пластины Павла Захаровича. Глянул на часы. Пришло время принять приглашение Натана Михайловича. Хочешь — не хочешь, но врага надо знать в лицо. Придется потерпеть вечерок. Он теперь сильный, ему море по колено.

Тщательно контролируя каждое движение, чтобы не мучиться впоследствии, не забыл ли чего, приступил к сборам.

Соединил половинки толстой пластины. Завернул ее в кусочек ткани. Приложил к ней остальные свертки, убрал их в мешочек. Заложил его в пакет. Обмотал бечевкой. Засунул в тайник. Поставил на место рейку. Придвинул к ней пустые банки, что хранила там Аленка.

Перед выходом еще раз осмотрел квартиру, ликвидировал последние признаки своего пребывания в ней и вышел. Не спеша закрыл входную железную дверь на два замка.

Позвонил в соседнюю квартиру.

Нет причин для беспокойства, сказал он Клаве. Сегодня вечером Мария Ильинична придет в сознание, и начнется длительный процесс выздоровления. Все последствия инсульта со временем исчезнут. Единственное — некоторое время она будет очень слаба, надо бы окружить ее заботой и вниманием.

Клава слушала его сперва недоверчиво, глотая горькие слезы, потом уже с невольными слезами радости, уверовав, что все будет именно так, как он говорит. Я увезу маму к себе, в Пекин, сказала она. Пусть живет вместе с нами. И ей будет лучше, и Маша с Сашей будут под присмотром. Завтра пойдет в посольство, похлопочет насчет визы для мамы...

Чувствуя за собой восторженный хвост благодарностей, Валентин Николаевич поехал в гости к Натану Михайловичу.

20. К знакомой двери Валентин Николаевич подошел, задержавшись всего на десять минут. Безукоризненное транспортное обслуживание. По его первоначальным расчетам, он должен был опоздать примерно на полчаса.

Потянул за шнур, прикрепленный на той стороне стены к колокольчику. Двери тут же отворились: его ждали.

Натан Михайлович встретил его на пороге и бросился обниматься. Пришлось заняться тонкой эквилибристикой: уклоняться от его объятий так, чтобы показать, что не привык к телячьим нежностям, но настроен в отношении хозяина доброжелательно.

— Прекрасно выглядите, Валентин Николаевич! Время над вами не властно. По-прежнему такой же молодой, как в двадцать или — в крайнем случае — в тридцать лет. Глаза горят неукротимым огнем. Шаг упруг, как у крадущегося тигра. Разве что благородной седины прибавилось.

По поводу Натана Михайловича сказать, что годы прошли мимо него, было бы по крайней мере неточно. Сильно постарел. Болезненно исхудал. Лицо скукожилось, хищный нос еще больше заострился. Иссиня черные в прошлом волосы поредели, стали пегими из-за седых прядей. Истонченные руки трясутся. Шажки по-старчески мелкие, выверенные.

Глянул Валентин Николаевич на себя в зеркало. Прибавилось седины — неуклюжий комплимент. Он сед, как лунь. Видать, не прошло для него даром пребывание в Бездне. А также причиненная Нижайшим боль.

О, опять, как и при первом его приходе сюда, у окна нервно курит Львович. Постарел, потолстел, но держится еще молодцом. Только взгляд как у затравленного зверька.

Лошадиное лицо Федора Ивановича, исполняющего обязанности главного редактора журнала "Приключения и жизнь" после смерти Михаила Яковлевича. С ним, оказывается, Валентин Николаевич встречался всего месяц назад по вопросу допечатки тиража последней книжки, написанной по мануфактурно-конвейерной технологии. Надо бы потщательнее поворошить в памяти последние события двадцатипятилетней жизни во сне. Вспомнить принятые на себя обязательства и долги, которые должны отдать ему другие люди.

Ага, Немов. Василий Иоаннович. Прямо как огурчик. Каким был, таким и остался. Ну, почти таким же. Интересный феномен. То ли зело проспиртован, то ли надежно мумифицирован.

Рядом с Натаном Михайловичем вместо давно исчезнувшего Ламаха держался молодой человек в черном. Был он похож на персонажей какого-то голливудского фильма — то ли "Матрицы" или "Люди в черном", то ли на гибнущих тучами злодеев одного из многих боевиков. Представлен он был как Рафаэль, секретарь. В подтверждение своего статуса, несколько раз подчеркнуто поддержал хозяина под руку, заботливо усадил в кресло.