Киевская Русь и Малороссия в Xix веке Толочко

Из всей «Киевской Руси», следовательно, митрополита и людей вокруг него по-настоящему интересовал только ее небольшой сегмент — времена и обстоятельства крещения. Именно их хотели оживить сооружениями и о них хотели напомнить пастве киевские интеллектуалы середины XVII века.

Каковыми бы ни были первоначальные намерения, следствием могилянского возрождения истории стало твердое убеждение православных элит Речи Посполитой в том, что они являются потомками «славено-росского народа», крещенного по выбору святого Владимира, во главе с киевскими князьями сражавшегося против половцев и иных захватчиков и, наконец, павшего жертвой Батыя. Киево-русская история стала «нормальной» и, возможно, самой привлекательной страницей «русской» истории.

После 1654 года православные столкнулись с новым вызовом. Украина стала частью православного Московского царства. Ее элитам приходилось определять собственное место в совершенно новой конфигурации, а главное — попытаться легитимизировать свое положение как несомненно православного и «русского» народа. Подобный статус, как скоро выяснилось, не гарантировался им автоматически. Украинцев в Москве продолжали считать «литвинами», «Черкассами», и в чистоте их православия многие сомневались. Вещи, на утверждение которых пошло предыдущих полвека — православная идентичность и «русское» происхождение, — оказались под вопросом в глазах тех, от кого этого меньше всего ждали: единоверных московитов.

Большая часть усилий этого времени, следовательно, была направлена на преодоление образа «чужого», на утверждение концепции двух частей Руси — Великой и Малой, некогда единых, впоследствии разделенных неблагосклонной историей, а теперь снова объединенных вместе в едином православном царстве. Едва ли не единственной попыткой исторического синтеза этого времени — именно в ключе обозначенной концепции — оказался «Синопсис», впервые напечатанный лаврской типографией в 1674 году. Каковы бы ни были непосредственные мотивы его написания, историческая концепция «Синопсиса» нормализовала новое положение «Малой Руси» как части более широкого православного мира, уходящего корнями во времена Киевской Руси. Местонахождение Украины в составе Российского государства, согласно «Синопсису», оказывалось обусловленным самой историей: киево-русское прошлое малороссиян делало их российское подданство возвращением к естественному руслу истории.

«Синопсис» был последней попыткой написать украинскую историю с конфессиональной точки зрения и последним произведением, вышедшим из крута православного клира. Впереди была эпоха так называемого «казацкого летописания», авторы которого уже не имели социальной и интеллектуальной связи с могилянской эпохой.

Новых авторов беспокоили совсем другие проблемы. Религиозная идентичность и сохранение православного сообщества не представляли для «полковых канцеляристов» (как удачно называл их Грушевский) существенной проблемы. Во-первых, потому, что они не чувствовали угрозы с этой стороны, во-вторых, потому, что, созданные для совсем другого «адресата» — Речи Посполитой, в ситуации Российского государства они теряли роль идентификационных маркеров. Православная вера и русская история ничем не выделяли казацкие элиты Малороссии и не санкционировали их особого положения. Напротив, с этой точки зрения они скорее представляли угрозу. Кроме этих идеологических соображений, была и фактическая правда в переориентации взгляда. В отличие от клерикальных авторов, за которыми стояла длинная институциональная память церкви, военная бюрократия Гетманщины была новым классом и вполне осознавала свое недавнее происхождение. Собственную социальную «генеалогию» «полковые канцеляристы» вели от казацких войн XVII века и не чувствовали интимной связи с «древними временами». Особое положение казачьих элит в Малороссии и специальный ее статус в Российском государстве никак не могли быть легитимизированы апелляциями к временам святого Владимира или Ярослава. Их источником служила особая история — история казаков, с которой отождествят украинское прошлое казацкие летописи.

Попытки каким-то образом ассимилировать феномен казачества в историческом нарративе осуществлялись еще в XVII веке. Они, однако, не привели ни к каким определенным результатам.[152] Казацкое летописание отказалось от самой необходимости такой связи. Крупнейшие нарративы XVIII века — летописи Величко и Грабянки — фактически полностью порвали с тем типом понимания отечественной истории, который развивало предыдущее столетие. Киево-русское прошлое становится неактуальным для казацкого летописания и не включается в схему истории казачества.

Летопись Величко сохранилась в единственном списке. Она не была распространенным чтивом и вряд ли могла оказать влияние на массовое историческое сознание. За исключением отца и сына Полетик, о ней даже мало кто знал. Зато летопись Грабянки пользовалась чрезвычайной популярностью: известно около пятидесяти списков, преимущественно 1750-1760-х годов, но их продолжали копировать в течение всего XVIII века. Грабянка, как известно, был одним из авторов так называемого «хазарского мифа» происхождения казаков. Казаки, они же, согласно Грабянке, «народ Малороссийской страны», являются потомками одного из скифских племен, которое в древности известно было под именем аланы, или же хазары.[153] Начала «малороссийского народа» у Грабянки чрезвычайно древние, даже древнее Киевской Руси, но лежат преимущественно в степной истории. Знания Грабянки (как и любого в XVIII веке) о хазарах были более чем туманны, но интуитивно он определил, что крут народов, среди которых следует искать древнейшую историю «хазарского казацкого народа», — это мир евразийских кочевников: гуннов, аваров, печенегов, половцев, татар. История «хазар-малороссиян» и история Киевской Руси у Грабянки пересекаются один раз: хазары владели Киевом «и иними нѣкіими странами», собирали со славян дань; варяжские князья (Аскольд и Дир, Олег и Игорь) отбирали у них законные земли вокруг Киева, а Святослав Игоревич победил их и взял их «стольный град» Белую Вежу. Этим контакты малороссиян с Русью и ограничились. Весь эпизод занимает менее одной страницы в издании 1854 года.

У нас есть счастливая возможность узнать, как читали летопись Грабянки и какую науку из него извлекали образованные украинцы XVIII века. В1725 году Яков Маркович (дед автора описания Малороссии) записал в своем дневнике за і июня несколько событий: приезд «господ Гамалий», посещение «в лагере» Миклашевских, а также визит «до прилучан пп. Федора, Горленка и прочиих, где книжку писанную літописную о козаках взялисмо для прочитання». Книгой этой оказалась именно летопись Грабянки. После еще нескольких развлечений дня (кулачного боя между своими и гамалиевскими казаками) Маркович решил заглянуть в летопись. Вот на что он обратил внимание и вот с каким образом самой ранней украинской истории остался:

Между «во-вторых» и «в-третьих», то есть между временами, когда хазары собирали дань со славян, и «литовским завоеванием», именно там, где мы ожидали бы найти хотя бы упоминание о Киевской Руси, Маркович не отметил ничего существенного для украинского прошлого. И трудно его в этом винить: в летописи действительно нет никаких сведений из киево-русской истории.

Летопись Грабянки можно без преувеличения считать самым влиятельным историческим синтезом Украины XVIII века. Ее активную историографическую жизнь продолжила публикация текста Федором Туманским в 1793 году в журнале «Российский магазин». Впрочем, менее известные попытки украинской истории XVIII века, многочисленные рукописные «краткие летописи» или даже опубликованные в печати тексты также не включают события киевского прошлого в свое изложение. Украинская историография XVIII века твердо придерживается «казацкого мифа».[155]

XIX век унаследовал «казацкий» миф. Начиная с 1820-х годов восприятие украинской истории формировалось двумя большими синтезами — анонимной «Историей русов» и «Историей Малой России» Дмитрия Бантыша-Каменского. Обе появляются в активном обороте примерно в одно время — в начале 1820-х годов: Бантыш-Каменский публикует первое издание в 1822 году, первое документальное свидетельство об «Истории русов» датируется 1825 годом (хотя можно предполагать более раннюю дату создания[156]). Два произведения, как считают, представляют собой идеологические полюса: история анонима — автономистская и романтическая, история Бантыша-Каменского — официозная и «академическая». Нас, впрочем, кроме хронологического совпадения, интересует еще одна общая черта двух памятников: при том, что обе имеют «Русь» в заглавии, обе практически полностью игнорируют древнерусские времена.

Литературная судьба «Истории русов» — от ее сенсационного появления до 1840-х годов — была на удивление удачной. Псевдоэпиграф (приписанный Георгию Конисскому, архиепископу могилевскому) и, скорее всего, сознательная мистификация, этот текст упал на благодатную почву. Два поколения российских и украинских романтиков черпали в нем и сведения о прошлом Украины, и общий смысл украинской истории. Под ее влиянием в разное время находились Максимович, Гоголь, Маркевич, Костомаров, Кулиш, Шевченко, Рылеев, Пушкин, Срезневский, Погодин и другие.[157] Когда бы ни написали «Историю русов» и кто бы ни был ее автором, произведение оказалось чрезвычайно созвучным с тем пониманием исторической правды, которое культивировал романтизм. «История русов» является политическим памфлетом, который преподносит себя как историческую хронику, она наполнена апокрифическими документами и речами, описывает никогда не происходившие события. Долгое время текст считали достоверным источником, разочаровавшись в нем лишь с наступлением 1850-х годов. Новая эпоха как-то вдруг и ясно увидела в «Истории русов» все те «недостатки», которых так долго не замечали в ней поколения 1820-1840-х годов. Наблюдательные скептики еще тогда указали на ряд сомнительных сведений и утверждений произведения, что нисколько не помешало общей очарованности текстом. Романтизм искал в истории не документальной точности мелочных фактов (того, что поэт называл «тьмой мелких истин»), а высокой поэтической правды. Когда же «правда» расходилась с фактами, тем хуже для фактов: «нас возвышающий обман» был важнее. Романтизм вполне сознательно «обманывался» «Историей русов» и ее образом высокого, героического и победоносного прошлого казацкой Украины.

Читатель «Истории русов» выносил из нее впечатление об украинской истории едва ли не тождественное уроку Якова Марковича, извлеченному из чтения летописи Грабянки. Пролистав рукопись до конца, этот читатель вряд ли помнил, что где-то в самом ее начале речь шла о временах киевских князей. Если распределение объема, отведенного под ту или иную тему, должно свидетельствовать о степени ее приоритетности для автора, следует отметить, что Киевская Русь занимала далекие маргинесы на карте его исторического сознания. Из всех князей автор «Истории русов» знает (или считает целесообразным вспомнить) только святого Владимира, Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха. Из всех событий киевской истории он (автор) приводит лишь крещение Руси (Владимир), устройство в Киеве «училища» и «библиотеки» (Ярослав), а также получение от императора «царского» титула и короны (Мономах). Три князя и три события сопровождаются тройкой дат: 988 год (крещение), 1161 год (распад на отдельные княжения) и 1238 год — нашествие «Мунгальських Татар».

Весь этот рассказ занимает едва ли одну (!) страницу из 257 в издании 1846 года[158]. После монгольского нашествия автор «Истории русов» сразу же переходит к Гедимину и литовскому завоеванию.

Дмитрий Бантыш-Каменский был одним из наших «путешественников», речь о которых шла в предыдущей главе. Родственно связанный с Малороссией, младший Бантыш впервые увидел ее в 1808 году по пути в Сербию. Свои впечатления от поездки (между ними и заметки о Малороссии) молодой человек издал в 1810 году под названием «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». В 1816 году Бантыш-Каменский был назначен в канцелярию малороссийского генерал-губернатора князя Николая Репнина. Вторая встреча со страной, где родился его отец, а также содействие генерал-губернатора побудили Бантыша-Каменского к написанию систематической истории края. Следствием длительной работы стало издание в 1822 году четырехтомной «Истории Малой России». Книгу хорошо приняли в самых различных кругах[159]. В отличие от «Истории русов», труд Бантыша-Каменского был написан «ученым способом», то есть ее автор пытался создать изложение истории, основанное на документах и источниках. «История Малой России» оказалась вполне успешной: в 1830 году вышло второе издание, а в 1838 — третье (еще одно издание появилось в 1903 году). Успех был обеспечен как тем фактом, что это была первая попытка подобного рода, так и довольно приличной подготовкой ее автора к историческим занятиям.

Если к «Истории Малой России» применить тот же критерий, что и выше к «Истории русов», то есть принять объем текста за показатель важности темы или эпохи, окажется, что оба произведения совпадают в оценке места Киевской Руси в истории Украины. В обеих «историях» три с половиной века киевской истории до нашествия монголов сильно уступают временам «литовского» господства и совершенно теряются на фоне подробного, неспешного и любовного изложения истории казачества. В издании 1903 года, повторяющем последнее прижизненное, Бантыш-Каменский отвел Киевской Руси лишь семь страниц из 492, то есть менее двух процентов объема[160]. По сравнению с половиной процента в «Истории русов» то был почти четырехкратный рост, но все же величина микроскопическая. Математик мог бы сказать, что такой величиной при вычислениях можно пренебречь.