Некоторые евреи устремились к атлантическому побережью Марокко, где от королевства Фес отпадала одна окраинная область за другой, поскольку пастухи из Сахары колонизировали сельскохозяйственные угодья и сокращали производство пшеницы на экспорт, от которой зависели правители в отношении получения пошлин. В портах Сафи и Аземмур власть Феса почти не ощущалась, а контроль над ними находился в руках вождей скотоводческих племен. Но там все еще оставалось достаточно пахотной земли, чтобы выращивать немного пшеницы, и влиятельные люди племени сотрудничали с испанцами и португальцами, сбывая им по дешевке излишки урожая, а взамен часто получали взятки и даже иберийские дворянские титулы. По сути, регион стал совместным испано-португальским кондоминиумом или, по крайней мере, протекторатом — своего рода зоной свободного порта, освобожденной как от контроля султанов в Фесе, так и от церковных правил, запрещающих торговлю с неверными.

Еврейские беженцы были идеальными посредниками в этой торговле. Их изгнание из Испании резко повлияло на товарооборот, сделав этот регион основным источником экспорта иностранной пшеницы в Португалии в начале XVI в. Они также занимались торговлей рабами, медью и железом. Кроме того, семьи Замеро и Леви специализировались на организации производства яркой шерстяной ткани, которая ценилась в золотоносных регионах к югу от пустыни. Частично из-за этого с 1492 или 1493 г. до конца десятилетия в Сафи поступало больше западноафриканского золота, чем в форт Сан-Жоржи 20.

Однако нигде в Магрибе, и даже в самом Сахеле, евреям не удалось обрести полного покоя. Антисемитизм ярого странствующего проповедника аль-Магили преследовал их по всему Магрибу. В Туате он подстрекал к погромам и поджогам еврейских домов и синагог. Он превратил долину Нигера в опасную зону после своей проповеднической миссии за пределами Сахары в 1498 г. В Сонгае Аския Мухаммад стал "ярым врагом евреев. Он не позволяет никому из них жить в городе. Если он слышит, что берберский купец часто посещает их или ведет с ними дела, он конфискует его имущество и забирает его в королевскую казну, оставляя ему едва ли достаточно денег, чтобы добраться домой"21.

Для евреев, которые сумели бежать из Испании через порты на побережье Средиземного моря, Италия была заманчивым местом назначения. На этом лоскутном полуострове, состоящем из множества государств разного размера, существовало так много конкурирующих юрисдикций, что вряд ли он когда-либо был единообразно враждебным к какой-либо группе. Евреи всегда где-нибудь находили убежище. Сицилия и Сардиния были закрыты: их контролировал король Арагона и распространил условия изгнания из Испании на эти острова. Временным убежищем был Неаполь, откуда большинство евреев, если их пощадила чума, снова бежали, когда французский король Карл VIII завоевал город в 1494 г.

Тем временем, как сообщил один из изгнанников из Испании, "Италия и весь Левант наполнились... работорговцами и пленниками, которые задолжали морякам стоимость их перевозки". Для многих беженцев лучшей надеждой было найти уже существующую сочувствующую им еврейскую общину и отдаться на милость хозяев. В Кандии, на Крите, находившемся под властью венецианцев, отец еврейского летописца Илии Капсали нашел "много милостей" и собрал 250 флоринов для помощи еврейским беженцам в 1493 г. После многих приключений Иуда бен Якоб Хайят, который в ходе своих путешествий был заключен в тюрьму в Тлемсене, обращен в рабство в Фесе и чудом пережил эпидемию чумы в Неаполе, нашел помощь в Венеции, где над ним сжалились товарищи-испанцы. Его также радушно приняли в Мантуе, где он мирно скончался в процветавшей и состоятельной еврейской общине. Для тех, кто остался верен своей религии, их страдания казались испытанием веры — новой священной историей искушения Бога, новым исходом, ведущим в новый Ханаан, или повторением мучений Иова 22.

Среди самых гостеприимных мест были Венеция и, возможно, по иронии судьбы, Рим. Первый город находился под властью торгового патрициата, который знал, что лучше не изгонять потенциальных создателей богатства, в то время как в Риме у папства не было причин бояться евреев и оно было заинтересовано в их эксплуатации. Как и все бедные иммигранты на протяжении веков, евреи там приспосабливались к работе, которую никто другой не стал бы выполнять. В начале следующего столетия Франсиско Деликадо, новообращенный из евреев, который попеременно жил то в Риме, то в Венеции, написал один из первых романов в духе социального реализма, "La Lozana andaluza" ("Андалузская бродяжка"), действие которого происходит в еврейском и новообращенном полусвете Рима, где жители гетто ведут неприметную жизнь в борделях и сточных канавах, в мире, изуродованном сифилисом и заляпанном грязью. Двусмысленность, приспособляемость и изворотливость были единственными способами выживания в этом мире. Эти свойства было легко принять за нечестность. Римский эссеист 1530-х годов считал новообращенных горожан лукавыми и лживыми, как летучая мышь Эзопа, которая представлялась мышью петуху и птицей кошке. Соломон ибн Верга был одним из этих изменчивых созданий. Он выдавал себя за христианина в Лиссабоне, а позже вернулся, чтобы в безопасности исповедовать свою веру в Риме, где он услышал, как один из его товарищей по депортации воскликнул после всех страданий в пути:

"Господь Вселенной! Ты многое сделал, чтобы заставить меня отречься от своей религии, так знай же честно, что, несмотря на тех, кто обитает на небесах, я еврей и останусь евреем. И не имеет значения, какие бедствия ты обрушил или навлекаешь на меня!"23

Но многие изгнанники сдались, вернулись в Испанию и приняли крещение. Андрес де Бернальдес описал крещения сотни репатриантов из Португалии в своем приходе в Лос-Паласиосе, недалеко от Севильи. Он видел, как другие люди возвращались из Марокко, "голые, босые, завшивевшие и умирающие от голода"24.

Самым безопасным местом для изгнанных евреев, где их общины и культура нашли радушный прием и смогли выжить и процветать на протяжении столетий, была Османская империя — одно из самых быстрорастущих государств мира, которое охватывало почти всю Анатолию, Грецию и большую часть Юго-Восточной Европы. Османские правители долгое время представляли себя воинами, сражающимися за защиту и укрепление ислама, но они поддерживали культурно многообразное и конфессионально неоднородное государство, в котором к христианам и евреям относились терпимо, но подвергали их дискриминационному налогообложению и обременительным формам служения государству, наиболее печально известной из которых был ежегодный набор детей-христиан, которых изымали из их семей, воспитывали как мусульман и порабощали в качестве солдат или слуг султана. В целом османы предпочитали евреев христианским подданным: они вряд ли сочувствовали врагам империи. Среди стимулов, которые побуждали евреев селиться на османских землях, были финансовые привилегии, получение бесплатных участков под жилье и свобода строить синагоги — в отличие от христиан, которые могли пользоваться существующими церквями на землях, завоеванных османами, но которым не разрешалось их расширять и перестраивать.

Атмосфера, гостеприимная для религиозных изгнанников, была результатом двух поколений османской экспансии. В то время как большинство других европейских государств стремились к той централизации, которая возникает из единой идентичности, целенаправленной преданности и культурного единства, османы приступили к эксперименту по строительству империи среди культурно различающихся народов и созданию единства в разнообразии. В течение тридцати лет после своего восшествия на престол в 1451 г. Мехмед II упорно работал над этим проектом. До него турки имели репутацию разрушительных налетчиков, "подобных проливным дождям", как вспоминал в своих мемуарах один из военачальников Мехмеда.

"...и все, на что обрушивается эта вода, она уносит и притом разрушает... Но такие внезапные ливни длятся недолго. Так и турецкие налетчики... не задерживаются надолго, но везде, куда бы они ни напали, все жгут, грабят, убивают и уничтожают так, что там долгие годы после этого не слышно пения петуха"25.

После правления Мехмеда было невозможно продолжать рассматривать османские армии как налетчиков, а политику Османской империи как разрушительную. Мехмет превратил завоевания в конструктивную силу, а Османское государство — в культурно гибкую, потенциально универсальную империю.

Его предшественники осознавали двойственное наследие: они были паладинами ислама и наследниками степных завоевателей, призванных править миром. Не поступаясь этими представлениями, Мехмед создал новый образ себя как наследника древнегреческой цивилизации и Римской империи. При его дворе были итальянские гуманисты, которые каждый день читали ему отрывки из истории Юлия Цезаря и Александра Великого. Он ввел новые правила придворного этикета, объединив римские и персидские традиции. В 1453 г. он завоевал Константинополь, жители которого все еще называли себя римлянами, и сделал его своей столицей. Когда он завоевал его, город был мрачным и безлюдным, разрушенным многими поколениями упадка. Заявленная цель Мехмеда заключалась в том, чтобы "сделать город во всех отношениях самым обеспеченным и сильным городом, каким он был давным-давно, обладающим властью, богатством и славой"26. Чтобы заново заселить его и восстановить былую славу, Мехмет щедро делал уступки иммигрантам:

"Те из вас, из всего моего народа, кто находится со мной, да пребудет с ним его Бог, пусть придут в Стамбул, место моего императорского трона. Пусть они живут в лучшем месте земли, каждый под своей виноградной лозой и под своей смоковницей, с серебром и золотом, с богатством и со скотом. Пусть они живут на этой земле, торгуют на ней и владеют ею".

По словам одного из еврейских подданных Османской империи, в ответ на этот призыв евреи "съехались со всех городов Турции". В то время раввины, получавшие жалование от Мехмеда, распространяли среди евреев, ставших жертвами преследований и местных изгнаний в Германии, эквивалент рекламных брошюр XV в. "Я был изгнан из своей родной страны, — писал один из них своим соплеменникам-евреям, оставшимся в Германии, — и отправился в турецкую землю, благословенную Богом и наполненную добром. Здесь я обрел покой и счастье. Турция также может стать для вас страной мира" 27. Задолго до изгнания из Испании еврейские сети определили Османскую империю как подходящее место для бизнеса и безопасное место для изгнанников.

Большинство других завоеваний Мехмеда были совершены на западном фронте его империи, к югу от Дуная, где проживало все большее количество христианских подданных. Он приглашал к своему двору художников из Италии, приказывал изображать себя в стиле Возрождения на портретах и медалях, изучал греческий и латынь, а также принципы христианства, чтобы лучше понимать своих христианских подданных. Он понял, что ключ к успешному государственному строительству заключается в том, чтобы превратить побежденных в союзников или приверженцев. Угнетение редко срабатывает. Он завоевал преданность большинства христиан своей империи. Действительно, они поставляли в его армию многих рекрутов. Он открыл доступ на высокие посты для представителей греческой, сербской, болгарской и албанской аристократии, хотя большинство из них были обращены в ислам. Он сознательно объединял Европу и Азию. Он называл себя правителем Анатолии и Румелии, султаном и кесарем, императором турок и римлян и повелителем двух морей — Черного и Средиземного. Он начал интенсивную программу инвестиций в свой флот, и в 1480 г. турецкие войска, высадившись с кораблей, захватили итальянский город Отранто. Мехмет, казалось, хотел не только возродить Римскую империю, но и воссоздать ее заново. Папа готовился покинуть Рим, срочно призывая к новому крестовому походу.

Однако завоевания Мехмета обошлись настолько дорого, что империи потребовалась передышка. Кроме того, большой институциональной слабостью государства была нечетко определенная система престолонаследия, которая ввергала империю в гражданскую войну после смерти каждого султана. Поэтому, когда Мехмет умер в 1481 г., наступил период хаоса. Отранто был потерян, и когда к власти пришел новый султан Баязид II, началась реакция против политики Мехмеда. Баязид проявлял большую осторожность, сдерживал османскую военную машину и отказался от политики романизации, которую проводил его предшественник. Он вернул мечетям земли, которые Мехмед секуляризовал для оплаты своих войн, и — по крайней мере, на уровне риторики — провозгласил возвращение к исламскому праву как закону государства. Он также переосмыслил войну как джихад, хотя его призыв к оружию, который показывает, что добыча и земля по-прежнему были главными целями османских кампаний, был адресован "всем, кто желает присоединиться к священному завоеванию, насладиться набегами и джихадом, и кто жаждет добычи и грабежа, и всем храбрым собратьям, добывающим свой хлеб мечом"28.

Однако Баязид не отступил от всех принципов Мехмеда. Он рассматривал изгнание 1492 г. как шанс обогатить свои владения и предоставил евреям неограниченные права на въезд и поселение. Хронисты представили это как проявление сострадания. Тут дело было скорее в расчете. Одной из немногих записанных шуток Баязида была насмешка над предполагаемой мудростью короля Испании, "который разоряет свою страну и обогащает нашу собственную", изгнав евреев 29.

Не менее важным для будущего средиземноморского мира было решение Баязида в пользу морской политики его предшественника. Он не ослаблял усилий по созданию военно-морского флота; напротив, он продолжал их с еще большей энергией. Превращение Османской империи в великую морскую державу стало одним из самых удивительных эпизодов в истории Средиземноморья. С тех пор, как Рим разгромил Карфаген, ни один сухопутный народ не выходил в море так быстро и успешно. Тяга турок к морю возникла не внезапно и не появилась во всеоружии. С начала XIV в. турецкие вожди содержали пиратские гнезда на левантийских берегах Средиземного моря. Некоторые из них якобы имели в своем распоряжении сотни судов. Чем большую протяженность береговой линии завоевывали османы по мере того, как их сухопутные войска продвигались на запад, тем больше у турецких корсаров было возможностей оставаться в море, имея доступ к станциям снабжения на суше. Однако на протяжении всего XIV в. это были неамбициозные предприятия, ограничивавшиеся небольшими кораблями и тактикой "нападай и беги".

С 1390-х гг. османский султан Баязид I начал создавать собственный постоянный флот, но при этом придерживаясь стратегии, радикально не отличающейся от стратегии независимых корсаров, которые предшествовали ему. Но ветры и течения Средиземноморья благоприятствуют военным кораблям, вступающим в бой с севера или запада, потому что ветер, как правило, дует в их паруса. Таким образом, христианские державы, располагавшиеся вдоль этих берегов, обычно одерживали верх над своими исламскими противниками. Венеция, Генуя и испанские государства установили своего рода вооруженное равновесие — поверхностное напряжение, которое охватывало море и которое турки не смогли нарушить. Регулярные сражения обычно происходили вопреки намерениям турок и заканчивались их поражениями. Еще в 1466 г. венецианский купец в Константинополе утверждал, что для успешного ведения боя турецким кораблям необходимо численно превосходить венецианские в четыре или пять раз. Однако к тому времени инвестиции Османской империи в военно-морскую мощь, вероятно, были выше, чем у любого христианского государства. Дальновидный султан Мехмед II понимал, что для того, чтобы завоевания на суше продолжались, их необходимо поддерживать силой на море.