Николай I увековечил событие в духе Екатерины II — была выпущена особая медаль. Часть надписи напоминала о словах царицы, отчеканенных на медали по случаю второго раздела Речи Посполитой: “Отторгнутые насилием (1596) воссоединены любовию (1839)”. Подобно Екатерине, Николай боролся против польского восстания и стремился не допустить, чтобы к полякам присоединялись украинские и белорусские крестьяне, лучшим средством для этого полагая (как и Екатерина) обращение униатов в православие. С Другой стороны, в стратегии Николая наблюдалось важное новшество — он не просто возвращал земли, по его убеждению, издавна принадлежавшие династии Романовых, но и восстанавливал нарушенное единство русского народа. Православие, самодержавие и народность должны были, подпитывая друг друга, влить западные губернии в единую империю. Однако его успех скрывал разломы, которые в дальнейшем дадут о себе знать. Губернии, волей царя “воссоединенные любовью” с православием и русским народом под властью императора, вскоре поставят под сомнение образ нации, воплощенный в Соборном акте 1839 года.
Часть III
Триединый народ
Глава 7
Дебют Украины
Свадьбу назначили на воскресенье, 30 марта 1847 года, но за два дня до торжества к жениху нагрянула полиция, и его увезли в тюрьму. Молодые не знали, что венчания им ждать целых двадцать восемь лет. За решетку попал Николай Костомаров, 28-летний адъюнкт Киевского университета. Вечером 31 марта, на следующий день после несостоявшейся свадьбы, его отправили под конвоем в Санкт-Петербург. Приказ о его аресте пришел с самого верха. Его отдал граф Алексей Орлов, начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии — органа политического сыска. В первые дни следствия он рапортовал цесаревичу, будущему Александру II. По делу проходил ряд украинских интеллигентов: чиновников, офицеров, преподавателей, студентов. Одного из них, Тараса Шевченко — художника и популярного украинского поэта — взяли 5 апреля при возвращении в Киев и также отправили в Петербург. Аресты продолжались, конвои везли в столицу все новых людей. Либеральная публика не знала, что и думать.
В Петербурге тогда находился и генерал-губернатор Дмитрий Бибиков, управлявший Киевской, Волынской и Подольской губерниями. Среди прочего ему пришлось доложить о прокламации, приклеенной на заборе одного киевского дома. Текст гласил:
Братья! Настает великий час — час, в который вам представляется случай смыть поношение, нанесенное праху отцев наших, нашей родной Украине, подлою рукою вечных врагов наших. Кто из вас не подымет руки за великое дело? За нас Бог и добрые люди. Вечно верные сыны Украины, враги кацапов1.
Воззвание было антирусским, но написано было по-русски, не по-польски. Адресатом его выступала не шляхта — тогдашняя элита киевского общества. Нет, автор обращался “к верным сынам Украины”, то есть к людям, которых имперский центр относил к русскому народу. Подозрение пало на преподавателей и студентов Киевского университета. При отъезде из Петербурга Бибикову поручили взять под прямое управление Киевский учебный округ. Собрав преподавателей и студентов университета Св. Владимира, генерал-губернатор указал на опасное “брожение умов” и закончил угрозой: “Если я пять миллионов народа умел поставить на свою ногу, то и вас поставлю — или я лопну, или вы все перелопаетесь!”2 Говоря о пяти миллионах, Бибиков имел в виду население Правобережья, которое правительство доверило Бибикову, но которых он подозревал в симпатиях к польским мятежникам.
Не было никаких сомнений в том, что эта провокация родилась в стенах учреждения, основанного ради воспитания жителей Украины в духе верности царю и государству. Костомаров преподавал там историю, а Шевченко, недавно назначенный туда же учить рисованию, прежде служил в археографической комиссии — ее задачей было обосновать русский характер Правобережной Украины с опорой на документальные свидетельства. Официальная политика дала обратный эффект. Вместо единения правительства и “русских людей” западных губерний в виду польской угрозы он стимулировал раскол “общерусской” нации, подготовил почву для образования отдельной идентичности. Ее носители в течение следующего полувека заявят о своих пока что культурных правах на те территории, без которых империя себя помыслить уже не могла. Из кокона прежней малорусской идентичности вышла на свет новая — украинская. Петербург не пожалеет сил, чтобы остановить ее развитие и загнать украинского джинна назад в малорусскую бутылку.
Расследование деятельности Костомарова, Шевченко и их единомышленников привело к раскрытию подпольной организации — общества Св. Кирилла и Мефодия. Целью общества было создание добровольной федерации славянских народов вокруг Украины. Власти окрестили это общество Славянским, позднее — Украино-славянским.
Была причина, почему власти с самого начала увидели в этом деле славянофильскую тенденцию. В 40-х годах XIX века в правительственном лексиконе термин “славянофилы” означал группу интеллектуалов, главным образом москвичей, которые возвели на пьедестал народность — славянскую и особенно русскую. Их взгляды далеко не во всем совпадали с “официальной народностью” из триады графа Уварова. Православную веру славянофилы чтили, зато к самодержавию относились не без критики. Сверх того, внедрение западных обычаев Петром Великим, по их мнению, привело к тому, что Россия утратила свою уникальность.
Движение славянофилов возникло в противовес взглядам другой части русской интеллектуальной и политической элиты, именуемой западниками и видевшей в Европе образец для развития России. Взгляды западников первым резюмировал Петр Чаадаев. Его “Философические письма” порицают косность мысли и общественной жизни, утверждают, что страна отстала от Европы. Чаадаев взялся за перо через несколько лет после поражения декабристов, но первое письмо было опубликовано только в 1836 году. Оно возмутило как правительство — журнал закрыли, автора объявили сумасшедшим, — так и будущих славянофилов. Нарождавшееся течение возглавил богослов, философ и поэт Алексей Хомяков. На него и его последователей повлияли труды Фридриха Шеллинга — друга, а затем соперника Гегеля. Их увлекла идея Шеллинга о том, что общество подобно живому организму. Славянофилы во главу угла ставили русское историческое наследие, подчеркивали различия между Россией и Западом и благотворную роль церкви.
Среди ключевых фигур славянофильского движения, упомянутых в материалах следствия по делу Кирилло-Мефодиевского общества, были и два профессора Московского университета — Михаил Погодин и Степан Шевырёв. Погодин, чей учебник русской истории, который должен был объединить западные губернии с империей, Уваров отверг, преподавал историю, Шевырёв — словесность. Оба занимались изданием журнала “Москвитянин” — рупора славянофилов 1840-х годов. Погодин стал одним из лидеров панславизма, недавно возникшего течения, основанного на вере в родство всех славян. Придавая огромное значение самобытности и самосознанию русского народа, славянофилы давали пример для подражания нерусским элитам, которые тоже начинали утверждать свои особенности и отличительные черты теперь уже по отношению к русским.
В славянофильской картине мира с самого начала заняла важное место Украина. Погодин и Шевырёв интересовались историей и культурой Малороссии, как они ее называли. Николай Костомаров, уже после окончания Харьковского университета, посещал лекции Шевырёва, который называл Малороссию старшей сестрой Великороссии, превозносил народность и побуждал студентов к изучению фольклора. Но в этом и была загвоздка — ведь в Москве и Харькове “народность” значила не одно и то же. Костомарову в полевых экспедициях приходилось общаться с крестьянами по-украински. К 1839 году он уже и сам научился писать на этом языке. Молодой ученый был далеко не первым приверженцем народного творчества, который привозил из экспедиций тексты, написаные на языке, трудном для понимания, если не совсем незнакомом, его товарищам в Москве и Петербурге.
Первое крупное литературное произведение на разговорном украинском языке увидело свет в 1798 году: в Петербурге издали три части пародийной “Энеиды” (со временем автор добавил еще три). Античные герои Вергилиевого эпоса обратились в запорожских казаков, говоривших на украинском языке. Автор произведения — Иван Котляревский, родился на Гетманщине, происходил из казацкой старшины. Служил учителем, офицером, а после Отечественной войны 1812 года — директором Полтавского театра. Тогда Котляревский написал и первую украиноязычную пьесу “Наталка-полтавка”. Почти одновременно вышла из печати первая грамматика украинского языка. За ней последовал первый сборник народных песен.
В 30-е годы XIX века Харьков стал центром украинского романтизма. Среди авторов, дерзавших высказаться не только об Украине, но и по-украински, стоит отметить филолога Измаила Срезневского (великоросса) и Григория Квитку-Основьяненко, потомка слободской старшины. В 1834 году Квитка издал первую повесть на украинском языке. Через пять лет Костомаров написал на украинском языке драму из казачьей жизни, также опубликовал свои стихи.
Однако важнейший вклад в украинскую литературу конца 30-х и начала 40-х годов XIX века принадлежит другому будущему “злоумышленнику” — Тарасу Шевченко. Подобно Костомарову, родился он крепостным. Но если первому дали вольную в 15-летнем возрасте (отец его был дворянином, а мать — крепостной), то второй получил свободу только в 24 года. Обретением ее он был обязан доброте творческого сообщества и щедрости царской семьи. Хозяин привез Шевченко в Петербург в начале 1830-х годов. В столице, в кругах, составлявших цвет русских искусства и мысли, заметили его как талантливого живописца. За освобождение Шевченко стали бороться. Карл Брюллов — один из лучших художников России — написал портрет Василия Жуковского, не только знаменитого поэта, но и воспитателя цесаревича Александра. В 1838 году портрет разыграли в лотерею, и он достался члену императорской фамилии. (Покупатель портрета знал, что за эти деньги у помещика выкупят молодого крепостного художника.)
В то время Шевченко получил известность благодаря рисункам и картинам. Выйдя на волю, он вступил в Академию художеств, а именно — в класс своего благодетеля Брюллова. Но прославили Шевченко стихи. Прозу он писал по-русски, поэзию — почти без исключения по-украински. Поэзия, впрочем, принесла ему не только известность, но и немало бед. Вначале за поэта взялись русские критики, а потом и власти. Первый сборник стихов на украинском языке он издал в 1840 году под названием “Кобзарь” (странствующий певец). На литературный дебют откликнулись обозреватели множества газет и журналов. Но если одних стихи на непривычном языке порадовали, другие высказали сомнения в законности этой затеи и сожаления, что одаренный автор растрачивает силы на стихи на украинском языке.
В популярном журнале “Библиотека для чтения” рецензент язвительно замечал: “Малороссийские поэты, как нам кажется, не довольно обращают внимания на то, что они часто пишут таким наречием, которого даже не существует в России: они, без церемонии, переделывают великороссийские слова и фразы на малороссийский манер, создают себе язык небывалый, которого ни одна из всех возможных Россий, — ни великая, ни средняя, ни малая, — ни белая, ни черная, ни красная, — ни новая, ни старая, — не могут признать за свой… ”3 Другой отзыв, напечатанный в “Северной пчеле”, прямо предлагал Шевченко перейти на русский язык. “Мы… советовали бы ему рассказывать свои прекрасные ощущения по-русски: тогда бы цветки его, как называет он стихи свои, были роскошнее, душистее, а главное — прочнее”4.
Шевченко был не единственным автором, на которого нападали рецензенты за использование украинского языка. “Энеида” Котляревского, изданная полностью в 1842 году, встретила такой же прием. “Библиотека для чтения” предупреждала:
Для русских читателей, которым не удавалось жить в Малороссии или по соседству, поэма господина Котляревского непонятна, даже и с пособием лексикона5.
Нельзя сказать, что все российские критики разделяли такое мнение, но даже те, кто так думал, вряд ли говорили о выдуманных трудностях. Русскому читателю действительно было непросто понимать украинский язык. Даже Гоголь прилагал глоссарии к русскоязычным текстам о родных краях.
Различия русского и украинского народов проявлялись не только в языке. Все больше споров вызывала история. Вначале Николай Полевой, автор многотомной “Истории русского народа”, попрекнул другого имперского историка, Дмитрия Бантыш-Каменского, тем, что тот в своей “Истории Малой России” (1822) не смог отразить особенности украинской идентичности. Затем Николай Маркевич, уроженец Черниговской губернии, решил написать еще одну историю родного края. В 1842—1843 годах вышли пять томов его “Истории Малороссии”. За образец он взял анонимную рукопись “Истории русов”, в которой история казаков представлялась как история отдельного народа. Рукопись стала широко известна в Харькове благодаря Измаилу Срезневскому, ее читали и признавали Николай Костомаров и его единомышленники. “История русов” повлияла на их восприятие прошлого Украины как самостоятельного, не общего с Россией. В 1846 году эту книгу издал в Москве Осип Бодянский, уроженец Украины, профессор Московского университета, занимавший кафедру истории и литературы славянских наречий. Входил он и в круги славянофилов, обратившие на себя внимание властей в ходе следствия по делу Кирилло-Мефодиевского общества. Другой несколько подозрительный с точки зрения Третьего отделения профессор — Михаил Погодин — видел между русскими и украинцами культурные различия. В 1845 году он писал: “Великорос-сияне живут рядом с малороссиянами, исповедуют одну веру, имеют одну судьбу, долго — одну историю. Но сколько есть различия между великороссиянами и малороссиянами!”6
К середине XIX века стремление украинцев к созиданию собственной идентичности поколебало веру славянофилов в единство Великой и Малой Руси и отношение к последней как источнику русской культуры. Украинцы вдохновлялись единомышленниками в Москве и Петербурге, увлеченными поисками и исследованием истоков народности, но принесли в столичные салоны не только тексты, язык которых сильно отличался от русского, но и собственную историю, отдельную от истории российского народа и государства. Довольно скоро многие поняли, что различия языка, истории и культуры пригодны для конструирования не только прошлого без великороссов, но и будущего без них же. Малороссии предстояло обернуться Украиной — страной, все так же близкой к России, но явно другой и несомненно отдельной.
