Уже отсюда Нур-Султан писала великому князю, информируя его о своем замужестве за Менгли-Гиреем и наводя справки о своем младшем сыне, находившемся на тот момент под опекой великого князя. В марте 1487 г. Иван III написал ответ Нур-Султан, поздравляя ее с замужеством и уверяя в благоденствии ее сына:
А что еси писала в своей грамоте о своем сыне о Магмети Амине царе, и мы как наперед сего добра его смотрили, так и ныне аж даст Бог хотим добра его смотрити, как нам Бог поможет375.
Обещание великого князя «смотрити добра» Мухаммед-Амина было лукаво-недосказанным. В июле этого же года Иван III снарядил армию, которая вновь сопроводила его в Казань, с претензией на занятие трона. Дальнейшие события кратко изложены в письме Ивана матери Мухаммед-Амина, посланном в следующем месяце:
Твой сын Магмет-Аминь к нам приехал; и мы, надеяся на Бога, посылали есмя на своего недруга на Алягама царя своих воевод. Милосердый так Бог как хотел, так учинил: наши воеводы Казань взяли, а нашего недруга царя Алягама поймав и с его братьею и с его матерью и с его царицами и со князми к нам привели; а твоего сына Магмет-Аминя царя на Казани есмя посадили. А тобе бы то было ведомо376.
Была Нур-Султан удовлетворена новостями о том, что сын стал казанским ханом, или, напротив, испугалась того, что он вступил на опасный путь, мы можем только догадываться. К июлю 1487 г. внимание Нур-Султан было приковано к ее младшему сыну, Абд ал-Латифу, которого она привезла с собой в Крым.
Абд ал-Латиф, младший сын казанского хана Ибрагима и Нур-Султан, родился в Казани около 1475 г. При выходе матери замуж за крымского хана Менгли-Гирея в 1480 г. султан был увезен из Казани в Бахчисарай и провел детство и юность в Крыму377.
Вскоре после прибытия на черноморский полуостров Нур-Султан поняла, что Крым был не лучшим местом для Абд ал-Латифа: в письме к своему другому сыну, Мухаммед-Амину, она назвала его «лихой землей» («ся земля лиха»)378. Его приемный отец, Менгли-Гирей, принял некоторые меры для обеспечения его безопасности, но даже покровительство хана не могло полностью обезопасить Джучида от политических интриг, которыми был переполнен полуостров.
Нур-Султан начала выяснять возможности отсылки сына на север — либо к брату Мухаммед-Амину в Казань, либо к Ивану III в Москву. В течение года после ее прибытия в Крым она отписала в Москву следующее:
Здесе ему (Абд ал-Латифу. — Б. Р.) Менли-Гирей царь отец; а коли его к тобе пошлю, то ведает Бог, да ты ему и отец379.
Нур-Султан подняла этот вопрос вновь во время визита московского посла Василия Ромодановского в Крым в конце 1490 г. На этот раз Москва ответила на инициативу с готовностью. Инструкции московскому послу в Крым содержали следующий ответ для Нур-Султан, который необходимо было довести до нее в секрете:
И ты бы своему сыну Абдыл-Летиф салтану велела ехати ко мне, а мы ож даст Бог хотим ему дружбу свою чинити и истому его подняти и людей его жаловати380.
Посланник имел подобное письмо и непосредственно к Абд ал-Латифу, которое также должно было быть доставлено в секрете381.
Однако Нур-Султан еще не решила окончательно, где бы она хотела видеть сына: в Казани или Москве. В этом вопросе она советовалась с Мухаммед-Амином, с кем она поддерживала контакт через Москву382. Отвечая весной 1491 г., Мухаммед-Амин изъявил желание принять Абд ал-Латифа в Казани. Он советовал матери послать Абд ал-Латифа с надежным человеком, а также выбрать маршрут на Казань через Москву: этот путь казался ему более надежным383. Либо в конце 1492 г., либо в начале 1493 г. наконец-то было достигнуто соглашение о том, что же делать с Абд ал-Латифом. К этому времени крымский хан был осведомлен о ситуации и после некоторых колебаний согласился послать султана в Казань384.
Первоначальной заботой Нур-Султан было удалить Абд ал-Латифа из Крыма; куда он попадет далее, в Казань или в Москву, ее волновало меньше. Она оставила решение этого вопроса великому князю385. По всей видимости, ханбике не до конца доверяла московской стороне; в «памяти» от 1492 г. послу, боярину Ивану Лобану-Колычеву, предусматривался следующий вопрос со стороны Нур-Султан:
И ты дашь ли на том правду, чтобы сыну моему Абдыл-Летифу не блюстися великого князя (выделено мной. — Б. Р.)?386[110]
Ханбике также очень волновало то, в каких условиях будет происходить формирование личности юного султана. Эту прерогативу она также доверила великому князю, дав ему длинный совет, каким образом лучше этого достичь:
Да ещо будет ти у себя его уняти, ведомой обычяй (sic) его похваляй; а не взведает чего, и ты его поучи и гораздо понакажи, да и поблюсть, ты ведаешь, молод и мал; как молодость его отдашь, то ты ведаешь; как у меня дрочился, так станет у тебя дрочитися. Того деля говорим ныне, как ведомой его обычай, чего не взознает, и ты отдаешь, то ты ведаешь. Да слуг его и людей, как розберешь и осмотришь, ты ведаешь, да ещо сам молод387.
С этим напутствием ханша отпустила юного Джучида из Крыма, и он прибыл в Москву в январе 1493 г. вместе с послом Иваном Колычевым. По прибытии Джучид был пожалован городом Звенигородом со всеми причитающимися ему доходами388. Звенигород был пожалован Абд ал-Латифу «со всеми пошлинами» после 11 января 1493 г.389 (видимо, владел им до пожалования Казанью, 1493 — апрель 1497 гг.). Решение о пожаловании татарского султана Звенигородом было принято, судя по всему, еще раньше — весной-летом 1492 г.390 В это же самое время его старший брат Мухаммед-Амин владел Каширой. Эти города принадлежали к числу коренных городов Московского великого княжества, и по завещаниям московских удельных князей Кашира всегда передавалась по наследству старшему сыну, а Звенигород предназначался второму сыну московского великого князя391.
В 1493 г. Нур-Султан послала Ивану III письмо, на этот раз по вопросу высылки Абд ал-Латифа в Казань. В письме содержался совет по поводу его воспитания:
Сатику392[111], на Бога надеася да и на тебя, послала есми. Ныне-чя того молодое дитя или у себя, или к брату пошли. Как тому молодому дитяти упокой учинишь, сам ведаешь; и брат его молод и он молод, те два живучи вместе в любви ли будут, или не в любови? Оказыванье наше то стоит, моим тем двема молодым детем пристрой учинил еси; что тебе от нас будет, от Бога бы тебе было. Царь брат твой здоров будет, да и мы здоровы будем, о твоих о добрых делех помошники будем, как сила наша имет. Хоти у брата уланы и князи добрые веремянники и все добре хотя станут просити, и ты отпусти, а не хотя учнут просити у себя држа. Как учнешь кормити, сам ведаешь. Сатика молод, а у него добрых людей нет, а у Багая393[112] ума нет. Хотя и к брату отпустишь, или у себя велишь быти, и ты одного доброго человека дядкою[113] учини отца его Ибряимовых слуг и Сатыкиным слугам и людей, кого бы ся им блюсти добро. Чюра толмач[114] гораздо ведает, у Сатики неустроенные робята есть, тех куды будет на дело посылати, и ты их посылай, потому ини ся наставят и умны будут; а в одном месте им лежати, ини дуреют и испортятся395.
Интересна личностная характеристика Мухаммед-Амина («Багай»), данная его же матерью: «а у Багая ума нет». Она соотносится с данными московского летописца о нем:
Он же и тамо своего нрава не премени, но с насильством живяше и халчно ко многим.
(Сообщая про отъезд хана в Каширу из Казани, откуда якобы его выгнала знать за насилие по отношению к местному населению, в том числе к женщинам.)396
Как видно из документальной переписки между московским великим князем Иваном III и женой хана Менгли-Гирея ханбике Нур-Султан, московская сторона была активно вовлечена в перипетии позднезолотоордынской политики даже на уровне личных взаимоотношений между первыми лицами государств. Контекст этой вовлеченности был вполне мирным, терпимым относительно друг друга, хотя стороны и не забывали, кто есть кто в этой системе. Консультации по поводу детей, советы, подарки, посылаемые сторонами друг другу, — все это лишний раз показывает, что картина контактов между Москвой и татарским миром имела намного больше граней, нежели ее иногда представляют традиционные историографические тексты.
Несколько лет спустя, во время бурных событий 1496—1497 гг., двое братьев вновь оказались в фокусе московско-крымских отношений. Нур-Султан и Менгли-Гирей получили известия, что султан397 Мамук бин Махмудек, Джучид шибанидской ветви, базирующейся в Западной Сибири, подойдя с войском к Казани398[115], сместил Мухаммед-Амина и взошел на казанский трон399[116]. Мухаммед-Амин бежал в Москву с женой и верными ему князьями. Родители смещенного хана обратились к Ивану III за подробностями и попросили его присмотреть за Мухаммед-Амином400. Чтобы подчеркнуть ответственность Ивана за смещенного Джучида, Менгли-Гирей напомнил Ивану его прежние отношения с Мухаммед-Амином:
Магмед-Аминя царя гораздо бы еси подчивал, названой тебе сын и друг401.
Великий князь при этом старался восстановить свое влияние в Казани. Казанская знать с помощью московского великого князя изгнала Мамука из города и отправила его обратно в Сибирь402. Только после этого Иван III ответил крымскому хану:
Писал еси ко мне в своей грамоте… о Махмет-Амине о царе; ино Махмет-Аминево царево дело так ссталося: как пришел на него шибанской царь Мамук, и Махмет-Амин царь, не поверя своим людем, к нам приехал, и мы ему в своей земле городы подавали и дружбу свою ему чиним, и вперед оже даст Бог хотим ему дружбу свою чинити и свыше. А на казанском юрте, Божьим изволением, царем учинили (выделено мной. — Б. Р.) есмя Абдыл-Летифа царевича403.
Здесь важен термин, касающийся нюансов утверждения Абд ал-Латифа в качестве казанского хана в 1497 г. — «учинили» («сделали ханом», т. е. Москва выступила в патерналистской роли «создателя ханов»). При этом в отношении интронизации Мухаммед-Амина в 1487 г. применен термин «посадили» (т. е. «восстановили»404). Нюанс в том, что Мухаммед-Амин до 1487 г. уже являлся казанским ханом (хоть и непродолжительное время), поэтому его «посажение» Иваном III в 1487 г. в Казани являлось, строго говоря, реставрацией. Поэтому об этом акте и говорится только как о «посажении». Абд ал-Латиф же до 1497 г. никогда не являлся ханом. Поэтому когда военная поддержка московского правителя воздвигла юного Абд ал-Латифа на казанский ханский трон, Иван III сделал свои притязания на статус среди степной элиты более высокими — теперь он «учинил» («сделал») хана:
А на казанском юрте, Божьим изволением, царем учинили есми Абдыл-Летифа царевича405.
Великий князь присвоил себе функцию ханской инвеституры; он стал «создателем ханов». Нур-Султан льстила Ивану:406
…Тамошним землям государь ты еси…
Вряд ли так же считал ее муж, крымский хан Менгли-Гирей.
Два события 1487 и 1497 гг., связанные с Мухаммед-Амином, Абд ал-Латифом, Иваном III и его военной поддержкой, привели к некоторым сдвигам в отношениях Москвы с Казанью и, шире, всем позднезолотоордынским миром. Вслед за М. Г. Худяковым период 1487—1521 гг. в советской и российской историографии стали называть периодом «московского протектората». Это действительно отчасти так. Москва постаралась сделать все от нее зависящее, чтобы низвести статус независимого татарского государства, каковым являлось Казанское ханство, до уровня своего «внутреннего юрта», каковым в ее глазах всегда являлось Касимовское ханство.
Так, в общении с Литвой, в деталях не знакомой с казанскими делами, Василий III так объяснял в 1517 г. польскому королю и великому князю литовскому Сигизмунду Казимировичу обстановку вокруг Казани;
…еще было от прародителей наших и при предкех наших и при отце нашем и ныне при нас, в наших государствах (выделено мной. — Б. Р.) по тем местом живут цари и царевичи нашим жалованьем, да иным многим царем и царевичем, которые нам служат, даем в своих государствех места свое жалованье407.
Сравним с тем, что говорится о Мещере:
…А Мещерская земля в нашем государстве, и тем местом жалуем мы царей и царевичев, и они на тех местех на нашем жалованье живут, а нам служат408.
И казанцы, и касимовцы «живут» московским «жалованьем» и «служат» Москве, и Казань, и Касимов являются московской собственностью («наши государства») — такая картина вырисовывается исходя из данных дипломатической переписки с Литвой.
Некоторые сторонние татарские правители конца XѴ — начала XѴI вв. также воспринимали Мещеру (Касимовское ханство) и Казань (Казанское ханство) как равнозначные «места», однако их восприятие этих политий разнилось с московским. Для них, в отличие от Москвы, оба этих юрта были как раз относительно независимыми, находясь только под верховным покровительством великого князя, но не более. Так, сибирский султан Аккурт писал Василию III в 1508 г.:
…и коли пожалуешь ис тех из двух юртов (выделено мной. — Б. Р.) меня, и ты бы…409
Из контекста документа становится ясно, что Аккурт просит «дать» ему либо Казань, либо Мещеру («два юрта»), Мещера названа «юртом», что является в тюркской традиции синонимом слова «государство». Казань в указанный период была под московским протекторатом, а Мещера была под сюзеренитетом великого князя все время своего существования, однако для татарских соседей они все же были «юртами» — полагаю, в значении «государство», а не «княжество».
После 1487 г. Иван III мог непосредственно вмешиваться во внутренние дела Казани и осуществлять определенный контроль над ее внешней политикой. Однако, несмотря на то что баланс сил между двумя государствами стал перевешиваться в сторону Москвы, еще не было свидетельств того, что Казань потеряла свой статус автономного государства410. Правильнее будет говорить о колебаниях между независимостью Казани и иногда успешными попытками Москвы установить свое господство над ханством.
Тем не менее, начиная примерно с 1520-х гг. прецедент с Мухаммед-Амином 1487 г. стал рассматриваться московской стороной как точка отсчета для времени, когда Москва приобрела (в ее собственных глазах) право возводить казанских ханов на престол по своему усмотрению411. В версии Москвы, с 1487 г. казанские ханы превратились в вассалов московских великих князей и могли всходить на престол только с их согласия. Данная теория, как отмечает Ярослав Пеленски, широко использовалась в отношениях только с третьими государствами (Великое княжество Литовское, Османская империя, Габсбурги). Это неудивительно — татарский позднезолотоордынский мир никогда не принял бы такой трактовки казанской истории. Москва также знала, что это всего лишь дипломатический конструкт, но его длительное практическое использование привело к тому, что в дальнейшем она сама поверила в него.
