Раймундо де Альба-Викто. Идальго и гобба-умница

— Может быть прогуляемся по берегу? — предложил я Кларе.

— Я и тут прекрасно чую запах гниющих водорослей.

— А я всё же прогуляюсь. Если захотите — можете присоединиться.

— Нет уж... луна, шум волн... вы точно скажите очередную глупость, из-за которой мне придётся краснеть... нет уж...

Против ожидания берег был вполне себе чист.

Луна висела низко, почти касаясь воды.

Волны не шумели. Их голос стал шёпотом. Я приглушался. Слов не разобрать, но говорили они о чём-то торжественном.

Я увидел её не сразу. Сначала — пену. Она кипела на гребне каждой волны, но на одной — не спадала. Сгущалась. Принимала форму.

А потом она пошла.

По лунной дорожке. По воде, которая твердела под её ногами на мгновение и снова рассыпалась. Нагая. Волосы плыли вокруг головы, как водоросли, и в них запутались жемчужины — она не стряхивала их.

Первый шаг по песку. Песок зашипел — как угли, на которые плеснули водой. След не остался — песок вытолкнул её ногу обратно, но она не отступила.

Второй шаг. Вода потекла с её тела не каплями — лентами. Тонкими, прозрачными, они тянулись от пальцев ног до самой кромки прибоя и рвались, только когда она сделала третий.

Третий шаг. Она остановилась.

Впервые за всё время.

И казалось: замерли и волны, умолкли, чтобы слова в наступившей тишине прозвучали ещё более величественно:

— Радуйся, я — Анадиомена...

— Прикройся, женщина. — обрывая мать Клары, я бросил ей свой плащ.

Он упал к ногам богини.

— Совершенство не нуждается в смертных одеждах. — она наступила на мой плащ своими босыми ногами.

— Совершенство может и не нуждается, но я вижу здесь лишь одно — бесстыдство. — ответил я и повернулся к ней спиной, намереваясь уйти.

Не ушёл.

Замер.

Берег, на котором я теперь стоял был другим.

Я оказался на берегу Саламанки.

— Наглец... — донёс ветер слова.

— Идальго. — парировал я и направился в сторону, где по утверждению Флина должен был находиться Ла-Пуэрта-де-Оро.

Если уж я оказался здесь, то нужно постараться до рассвета захватить главный порт Саламанки.

Краху, выросшему из тени, идея пришлась по нраву.

Вой, предвкушая бой, тоже изрядно оживились.

Эта ночь станет ночью основания майората "de la Casa Limpia".

 

Мухи?

Бесчисленные рои, они полетели ко мне.

Лишь чтобы сгореть в пламени Краха.

Мой конь доволен. Он горд собой.

Я еду на нём, и всё новые и новые волны посланные тёмными умирают, не способные приблизиться ко мне даже на дюжину шагов.

То, что работало против людской армии, отказывается работать против меня, и вскоре эти бесполезные попытки прекращаются.

Ла-Пуэрта-де-Оро встречает меня вонью и тишиной.

Я знаю куда направляться. Вой мне сказали.

В порт.

Существо, что меня там ждало когда-то давно было человеком: это всё ещё угадывается в очертаниях его тела.

— Я — Повелитель Мух — избранный Отца Неизменности, сильнейшего из Тёмных Богов. — его слова текут медленно, жирно, с присвистом. — Пади ниц предо мной, ничтожный.

— Падать ниц?.. Я — идальго. Идальго преклоняет колено только когда говорит с Истинным и когда даёт клятвы верности или любви, но никогда не падает ниц. Если идальго пал ниц, то он либо мёртв, либо это не идальго.

Булькающий хохот, будто пузыри поднимаются из болотной глубины и лопаются на поверхности.

— Ты мне напомнил нашего капитана, де ла Веру. Он тоже нёс этот бред про идальго. Умирая, этот глупец велел выкрасить все белые тряпки своей кровью, чтоб никто не смел сдаться, поднять белый флаг над городом. И знаешь, что? — откуда-то из своих глубин он достал кусок ткани и швырнул к ногам моего коня. — Это не спасло город.

— Я — идальго. Если я вижу что-то воистину непристойное, недостойное даже того, чтобы касаться его рукой, я просто сожгу это.

Я спрыгнул с коня.

Поднял знамя.

Оно было тяжёлым.

Оно слишком долго ждало того, кто сможет его поднять.

— Кр-р-р-рах! Сжечь! Очисти это место своим огнём!

 

Оставив за спиной разгорающееся пламя пожара, направился к маяку.

Пусть знают: Ла-Пуэрта-де-Оро отныне часть майората "de la Casa Limpia".

Честь нельзя отнять. Даже когда отобрали всё — честь остаётся. И имеет она цвет крови людей, которые носили её в своих сердцах, поэтому не сыскать лучшего знамени для майората, чем то, что было в моих руках.

Знамени, что впитало кровь капитана де ла Веры, истинного идальго.

Знамя.

Оно реет над городом, над горящим портом.

Цвет его не ярко-красный — нет, тяжёлый, тёмный, цвета старой крови, такой что даже в лучах восходящего солнца оно продолжает казаться почти чёрным.

 

С этого момента эта земля — моя.

А моё слово на ней — закон.

Солнце понимает это, и принимает, даруя не боль, но тепло.

Магическое пламя, вызванное Крахом с уходом коня, затухает, позволяя городу уцелеть и услышать оклики Клары.

Loquita!

И что она здесь делает?

Попросила свою мать-бесстыдницу её сюда отправить?

И та согласилась?

Безумные!

Обе. Что дочь, что мать.

А если с ней что-то случилось?!

Слетаю вниз по лестнице маяка и бегу на голос.

А вот и она.

Ну что за безрассудство?!

Ну что за вид?!

И взгляд такой... и руки на груди скрестила...

Но я рад её видеть.

Рад видеть это сердитое личико.

Рад видеть эту горделивую, излишне театральную позу.

— Дон Раймундо, объяснитесь.

Loquita!

Это я должен объясняться?!

Безоружная девица гуляет по городу, который только что перестал принадлежать врагу, а я должен объясняться?

— Нет, это вы, Клара, объяснитесь. Вы.

— Я? — она картинно коснулась рукой груди, а после они вновь оказались скрещены. — Вы опять нагрубил моей маме, а я ведь просила вас этого не делать.

— Прежде всего, Клара, я не грубил вашей маменьке. Я просто указал ей на её неподобающий вид, а она...

— Вы были грубы. Вы назвали её "женщина".

— Мне не ясны ваши претензии. Она была нага, и я успел её прекрасно рассмотреть, поэтому я ответственно заявляю: она женщина, а не мужчина.

— Дон Раймундо, не делайте вид, что ничего не понимаете. Моя мама — богиня. Богиня. Богиня красоты и любви, дон Раймундо. Называть её "женщина" — это страшное оскорбление.

— Она — Забытая, языческая богиня, богиня блуда и греха. Поэтому только из уважения к вам, я был мягок в выборе обращения.

— Она — прежде всего моя мать и...

— И женщина, — не дал я ей договорить, — поэтому как идальго я не опустился до грубости, а лишь был нейтрально вежлив за что оказался неведомым образом переброшен на остров, захваченный врагом.

— Вы что сейчас хотите сказать, что моя мать пыталась вас убить? Я правильно вас, дон Раймундо, поняла?

— Это ваша матушка — вам лучше знать, чего она хотела.

— Убить, нет, это не её метод... но, дон Раймундо, это всё-таки моя мама. Пожалуйста, будьте с ней чуть более вежливы. Пожалуйста, ради меня: мне не хотелось бы выпутывать вас ещё и из её сетей.

— Из уважения к вам, Клара, я постараюсь.

— Буду признательна.

Поза её стала чуть расслабленной, даже руки, что были скрещены на груди, опустились.

Неужели она думала, что на это всё окончено?

— Если на этом вопрос с вашей маменькой закрыт, то я бы хотел указать на недопустимость вашего поведения.

— И в чём же это выразилось? — руки вновь скрестились у неё на груди.

— Вы явились на вражескую территорию. Более того — явились без сопровождения. Подобное — недопустимо.

— К вашему сведению: я как-то раньше сама находила способы себя защитить.

— Это было раньше. Теперь же вы находитесь под моей опекой, и впредь вам необходимо воздержаться от подобного.

— Что за тон, дон Раймундо? Я не ваша собственность. Прекращайте мне приказывать.

— Конечно же, не собственность. Что за неуместно сравнение?

— В таком случае вы должны предлагать, а не приказывать.

— Я вам и не приказывал. Я лишь сказал, что вам необходимо воздержаться...

— Ваш тон, ваши слова не предполагали моего отказа. Это и называется приказ.

— То есть вы считаете разумным понапрасну рисковать своей жизнью?

— Нет, я так не считаю.

— Тогда в чём же проблема?

— В вас, дон Раймундо.

Слова Клары поставили меня в тупик.

— Дон Раймундо, если вы считаете, что я должна что-то сделать, вы должны об этом попросить, а я должна дать согласие. Это так работает.

— Даже если ответ очевиден?

— Даже если ответ очевиден. — согласно кивнула она.

— Но это глупо.

— Это уважение.

Безумная.

Да что она такое сейчас сказала?

— Вы говорите, что я вас не уважаю?

— Нет, конечно, уважаете... по-своему... но я, если честно, довольно жадная, поэтому того, что есть мне мало.

От сказанного кончики её замечательных ушей раскраснелись.

 

От новости о том, что майорат основан и теперь Клара — донна Клариса Моретти де ла Каса Лимпия — моя спутница отмахнулась, напомнив, что так и не дала мне разрешения на "сеньориту", а уж на "донну" тем более не даст.

Знамя ей тоже не пришлось по вкусу.

— Вы верно ещё какую-то пафосную глупость, как обычно, сказали, когда его вешали, так ведь, дон Раймундо?

— Не было такого.

— Значит подумали. Это в вашей природе. Уж я-то знаю.

Я улыбнулся: наивная уверенность в собственной правоте добавляла ей шарм.

 

Произошедшее не могло не остаться без внимания представителями Короны, поэтому ничего удивительного, что после обеда из Пуэрто-де-ла-Асунсьон к изрядно потрёпанного причалу пришвартовался корабль.

Единственное, что я мог сказать о корабле — это точно был не когг, а какой-то его дальний родственник, всё же сходство линий выдавало их родство.

Первым сошёл сухой, высокий мужчина.

В камзоле, который видел лучшие дни — потёртый, но чистый. Шпага на боку — не парадная, боевая. Шляпа без пера.

За ним спустился священник в сопровождении служки-эльфа. Служка опирался на трость, причём делал это так умело, что почти поверил, что она ему действительно нужна.

Следом полторы дюжины солдат. Спустились. Направили на нас с Кларой свои мушкеты, и только тогда, спустившийся первым заговорил:

— Я — капитан дон Мигель де Уллоа-и-Рибера. А вы, кабальеро, кто таковы? И по какому праву подняли над Ла-Пуэрта-де-Оро своё знамя?

Его не волновало, что ещё вчера они не могли ступить не эту землю, не рискую погибнуть от несущих смерть укусов насекомых. Его волновало, что над городом было, и это не было знамя того, кому этот город когда-то принадлежал.

Вот на таких и держится Корона.

— Капитан, я — дон Раймундо де Альба-Викто, Señor de la Única Torre. — представил я, и тут же представил Клару. — А это — донна Клариса Моретти де ла Каса Лимпия, сеньора майората де ла Каса Лимпия, на земле которого вы сейчас имеете честь находиться.

Моя спутница не подвела: когда хотела она умела играть.

Поклон был исполнен прекрасно.

Если учесть место и ситуацию — безупречно.

— Дон, прошу предъявить документы на разрешение основания майората, иначе я буду вынужден объявить вас и вашу спутницу мятежниками.

— Я воспользовался правом "Quien la gana, la gana".

"Кто завоевал, тот и получает" — кто-то из солдат негромко перевёл мой слова своему товарищу, незнакомому с высоким наречием.

— Не тот ли вы дон Раймундо де Альба-Викто, что обвиняется в убийствах и принадлежности к семье Альба-Викто, уличённой в связях с тёмными? — заговорил священник.

— Да, я тот самый дон Раймундо де Альба-Викто. И, как я уже излагал в своём письме коррехидору, я в любой момент готов дать пояснения по поводу того, что вы, святой отец, назвали убийствами. Также, святой отец, я подтверждаю свой статус, как excommunicatus.

Священник сделал защитный знак.

Его служка улыбнулся. Краешком глаз.

Не скрылось и Кларино едва слышное "вот не мог промолчать, хоть раз, ну хоть разик".

— В таком случае не может быть и речи ни о каком майорате. Вы преступник и обращение с вами будет соответствующее. — решение капитана не заставило себя ждать.

— Мои грехи — это лишь мои грехи. Во главе же майората стоит донна Клариса Моретти де ла Каса Лимпия.

— Донна?.. Я не слушал о семье Моретти. Представляться благородной дамой — преступление. Можете ли вы предъявить документы о чистоте крови? — тон капитана изменился, стал грубее.

— Сейчас у вас есть лишь моё слово.

— Слово преступника?

— Слово идальго.

Повисла тишина.

Разговор оказался в той точке, когда любое слово, любое действие лишь ухудшило бы положение.

Ни капитан, ни священник, ни тем более я, после сказанного, не имели никакого права отступить.

И я не мог понять, как мы оказались в этой ситуации.

Ответы мои были продиктованы честью.

Капитан и священник тоже поступали верно.

И всё же вот они мы — стоим и любое наше действие, любое слово приведёт к бою.

Это понимают все.

Капитан уже заметил, что мы с Кларой одни, значит, этот Мушинный Повелитель был побеждён мной одним, значит, шансов у него и у его людей выжить нет. Но он ведь не отступит — честь не даст. Его честь.

И я не отступлю. У меня нет ничего, кроме чести. Даже жизни нет. Лишь честь.

Что ж нет рядом Флина-то?

Этот старик умел сгладить углы, сказал бы что-то, как-то договорился бы...

Спасение пришло откуда не ждали.

— Братья, вспомним же, что говорил Il Saggio, чья мудрость позволила нам полнее понять и принять Истинного. Говорил он в своём I послании, в известнейшем каждому верующему "Urbi et Orbi", говорил о любви. О любви, братья. Что же такое, как не любовь, подвиг этой прекрасной донны Кларисы Моретти? — он указал на Клару, та опустила глаза, скромно, как и положено, играть она умела. — Приручив чудовище, отлучённое и проклятое Церковью, она силой его изгнала из града сего тёмных. Что это как не подвиг любви к Истинному? И теперь спрошу я вас: если у нас право сомневаться в словах донны Кларисы Моретти? — договорив служка толкнул священника, по мне так довольно грубо для служки. — Так ведь?

Священник заспешил соглашаться, возвещая, что документы можно проверить и потом — сейчас куда важнее вновь освятить город и церкви.

Капитан же, даже согласившись с тем, что Клара — основательница майората, повторил требования о том, что я должен быть закован в кандалы и сопровождён к коррехидору.

— Я думаю, донна Клариса Моретти, как сеньора, может сама решить, как поступать с преступником на своей земле. — вновь вмешался служка.

Клара кивнула.

А потом словами всё того же служки как-то так вышло, что все погрузились на корабль и поплыли обратно: готовить документы, писать письма куда следует, потом ждать ответ на эти письма.

Служка остался.

 

— Дон Раймундо, а вот что бы вы сейчас делали, если бы ваше письмо не попало на стол к настоятелю моей обители? Или, предположим, я не успел добраться сюда вовремя?