Записки неинтересного человека (часть 1)

Но примерно через год, когда Слава уже пошел в школу, случилась беда. Однажды, весь в слезах, Слава приносит домой на руках, держа как маленького ребенка, израненного Кешу... Увидев меня, пес завилял хвостом и как-то жалобно посмотрел. Он был весь изуродован, как будто его избили цепями.

А дело было так. Слава играл в футбол с друзьями во дворе, собака бегала сама по себе. Потом раздался громкий визг за углом, когда ребята прибежали на собачий плач, то нашли Кешу , которого скорее всего переехала машина...

Пес пролежал на своей подстилке целый день почти бездыханный, ничего не ел, а когда засыпал, то иногда поскуливал... Видимо, когда он не спал, скулить не позволяла мужская собачья гордость.

Рано утром в воскресенье я обнаружил, что Кеша уже застыл. Чтобы не травмировать Славу с Таней, я быстренько оделся, положил Кешино тело в мешок, мешок в спортивную сумку и поехал в сторону нашей дачи. Отъехав от Москвы, я сошел и отнес Кешу в ближайшую рощу, где, найдя какую-то канавку, положил его, забросав камнями и сверху осенними листьями...

Чтобы дети легче перенесли этот тяжелый для них удар, пришлось буквально тут же купить нового фокса. На этот раз это был чистопородный кобель, вернее маленький смешной кобелечек, которого даже еще не держали задние лапы. Естественно, назван он был тоже Кешей, хотя он быстро освоил, что он к тому же и Иннокентий: когда я звал его гулять, то называл его Иннокентием.

Когда он стал уже относительно большим, на него напала немецкая овчарка и, слегка даже покусав, загнала его под лавку. Я вытащил его оттуда, дрожавшего мелкой дрожью от страха. Думал, что собачонке сломали психику на всю жизнь. Но я ошибся: с тех пор Кеша стал врагом всех больших собак. Стоило ему увидеть овчарку или борзую, он срывался с поводка, летел как стрела и в неотразимом прыжке впивался собаке в горло. Отцепить его мог только я ласковыми словами, а еще дуя ему в нос — собаки этого страшно не любят.

У этого пса было четкое разделение: если он хотел есть, то находил тещу и начинал на нее умильно смотреть; если хотел поиграть, то начинал таскать Славу за брючину; если хотел, чтобы его поласкали, ластился к Тане. Я был главным авторитетом, поскольку я с ним гулял. (После первого потерянного пса, мы не отпускали собаку бегать беспризорно.)

Однажды Лида, моя первая жена, пошла в магазин, прихватив зачем-то с собой и Кешу. Привязав собаку к забору, она вошла в магазин, купила, что надо и, забыв про Кешу, пошла домой. Слава позвонил мне на работу в слезах и сказал, что мама забыла Кешу у магазина...

Я тут же поехал домой, и мы со Славой побежали к магазину, бегали вокруг, звали пса, обходили все котельные, расспрашивали всех встречных, развесили объявления с обещанием вознаграждения тому, кто вернет собаку. Только на третий день позвонил мне нетрезвый голос и сказал, что завтра, если мы хотим, мы можем встретиться с ним в 6 часов вечера на остановке автобуса у "Сокола", но должны прихватить четвертной. Мы дали друг другу свои опознавательные знаки, кто в чем будет одет.

Мы со Славой были вовремя. Вскоре подошел мужичок, объяснивший, что нужно ехать на автобусе, но я предложил взять такси. На такси мы быстро примчали к нужному деревенскому дому совсем недалеко от города. Во дворе, действительно, бегала без ошейника собака, удивительно похожая на Кешу. Когда мы подошли, я позвал: "Кеша, Кеша!" — никакой реакции. Но больно уж псина похожа на нашего Кешу! Я помнил, что у Кеши на брюхе было родимое пятно. Я нагнулся и подхватил собаку под передние лапы. Пес ощерился, но собак я не боюсь, и они это чувствуют. На пузе было-таки родимое пятно! Это был наш Кеша!

Расплатившись с мужиком, мы пошли к такси, которое я попросил нас подождать. В машине Кеша, как только я его отпустил, забился под водительское кресло, да так и посидел там всю дорогу. Вот сила собачьей обиды! Он обиделся на всех нас сразу!

Дома он, опустивши уши, поджавши хвост, как-то на полусогнутых ногах быстро юркнул под диван. Он ничего не ел, не выходил оттуда буквально несколько дней. Только изредка (голод — не тетка!) вылезал, бежал к своей мисочке, а потом опять прятался под диваном. Наконец, он позволил себя прогулять. Постепенно человеческие отношения с собакой налаживались.

Вскоре всеобщая дружба с собакой расцвела прежним пышным цветом. Насколько же пес любил всех нас, если так глубоко переживал факт предательства!

Кеша прожил долгую и счастливую жизнь. Лет до 16. У Тани уже родились двойняшки, они уже начали ходить в манежике и кормили Кешу печеньями и конфетами через свою "тюремную" решетку. Детей он очень любил, и когда они впивались в его шерсть своими цепкими ручками, то он только поскуливал, но даже не щерился.

Когда я приходил в гости (а к тому времени я развелся), собачьей радости не было предела. Как только мне открывали дверь, он все норовил в высоченном прыжке стянуть с меня шапку.

Под старость совершенно слепой, он ходил на "автопилоте": если, не дай бог, где-то на пути попадался стул, стукался об него лбом. Но ходил он осторожно, поэтому стукался не сильно. Потом он ослаб, едва ходил, а однажды просто не встал со своей подстилки...

Вообще говоря, зверье необходимо для того, чтобы воспитать из детей настоящих людей. Это первый объект их жизненного опыта заботы о других, это первые уроки бескорыстной любви — ведь зверушка ничего не может дать взамен, кроме своего доброго отношения...

Помню, когда Таня была маленькая, купил я ей хомяка (о собаке тогда вопрос и не стоял — сами жили в ужасной тесноте). Был тот хомячок совсем ручной, любил,когда его поглаживают по спинке и ел с руки. Но однажды — сбежал, а жили мы в "хрущобе", где было полно различных щелей, а железобетонные перекрытия представляли собой отличные "крысопроводы", благодаря цилиндрическим нишам, облегчавшим конструкцию.

Сколько мы зверка ни звали, сколько не пытались приманить разной хомячьей вкуснятиной — все без успеха. Но Таня не успокаивалась и с чисто женской верой в светлое будущее каждый день ложилась на пол около кровати, под которой стояла клетка беглеца, и звала его.

Мне стало ясно, что наш хомяк, скорее всего, заблудился, а потом, видимо, стал жертвой вечно голодных серых монстров...

Что делать? И тут мне в голову пришла простейшая мысль, из тех, которые почему-то обычно не приходят в голову именно из-за их простоты: нужно купить нового и незаметно подсунуть его вместо сбежавшего. Съездил я в зоомагазин, подыскал такого хомячка, который был похож на нашего прежнего. Придя домой, я спросил Таню, не вернулся ли хомяк. Она почти со слезами сказала, что нет. Я сказал: "Пойдем-ка, попытаем счастья последний раз. Прошла уже почти неделя. Он наверное так заблудился, что уже никогда не найдет дорогу обратно".

Взял я кусочек морковки, лег под кровать и начал тихонечко посвистывать, как делал, когда мы звали нашего старого хомяка поесть. В кулаке я уже заранее держал нового хомяка. Таня лежала рядом со мной. Вдруг я радостно закричал: "Вон он! Вон он!" и бросился якобы ловить его. Через мгновенье мы с Таней уже вылезали из-под кровати, в моей руке был хомяк!

Предела Таниной радости не было, она взяла хомяка и начала его ласкать. Но новичок был не приучен к сентиментальностям и пытался даже укусить дочку. Она заплакала: "Это не наш хомяк! Наш был добрый!" С трудом удалось ее убедить, что за неделю хомяк просто одичал...

Так что, нужны звери детям, нужны!

Угон самолета

Нарушая всяческие правила научного приличия, я часто ездил в свои деловые поездки (конференции, семинары, защиты диссертаций) со своими детьми.

Однажды я полетел на семинар Юрия Николаевича Руденко на Байкал. Ну, как я мог туда полететь один? Я захватил с собой Славу, хотя Руденко, видимо, был недоволен таким моим поведением: даже на жен было табу, а уж про детей и говорить нечего!

Семинар, как всегда был интересным. Я по-прежнему исполнял роль "опереточной Бабы-Яги", которая держалась при семинаре для устрашения аспирантов, представлявших свои работы "на апробирование".

После семинара мы на институтском "Титанике" должны были плыть в Северо-Байкальск, откуда на самолете лететь в Иркутск. Но Священный Байкал превратился в весьма славное и весьма разбушевавшееся море, по которому наш кораблик, будучи предельно перегруженным, двигался с черепашьей скоростью. В результате мы на свой рейс опоздали... В аэропорту нам предложили лететь по маршруту Северо-Байкальск — Улан-Удэ — Иркутск, причем с пересадкой в Улан-Удэ. Оставалось выбирать между этим неудобным рейсом или ожиданием в течение двух-трех дней до следующего рейсового самолета. Положение было, как у Адама в известном анекдоте: "Создал Господь Еву из Адамова ребра и сказал ему, выбирай себе жену!" Конечно, мы согласились, а что еще делать?

В аэропорту Северо-Байкальска я наскреб по своим карманам чудом сохранившуюся мелочь и купил Славе пачку галет, поскольку мы почти весь день не ели, а еще предстоял перелет. Сели в самолет. Слава открыл пачку печений, и я ему сказал: "Пойди, угости женщин". (На всех бы не хватило.) Он пошел по рядам, многие отказывались, но он говорил, что у него еще есть, и тогда предложенное печенье брали. Он вернулся счастливым, потому что, как мне показалось, впервые почувствовал себя маленьким мужчиной. В его руке осталось не догрызенное печенье, которое он с удовольствием догрыз. Конечно, никакой другой пачки, о которой он всем говорил, не было.

Я был рад, что такой моральный урок прошел успешно. Ведь дело не в том, что никому одна печенюшка ничего не давала. Дело в поступке. И этот поступок был Славой совершен с радостью.

Кстати, при чем здесь угон самолета, спросите вы. Я просто увлекся рассказом о сыне. (Что поделать: своя рубашка...) Так вот, самолет летел в Улан-Удэ, а на борту оказались только мы, участники семинара, и всем нам нужно было в Иркутск. Все мы страстно умоляли стюардессу объяснить ситуацию пилотам. "С нами ребенок" — был один из аргументов. Были шутливые предложения угнать самолет, попросив политического убежища в Иркутске. Потом Юрий Николаевич попросил разрешить поговорить с пилотами. Стюардесса после переговоров с пилотами вышла и пригласила его в кабину. Пропал он там надолго, но потом вышел с радостной улыбкой: "Пилоты связались с землей и получили разрешение приземлиться в Иркутске, не залетая в Улан-Удэ!"

Народ восторжествовал. Раздалось дружное троекратное "спасибо", от которого самолет едва не развалился.

Вот так был совершен мирный угон самолета местной советской авиалинии группой распоясавшихся интеллигентов.

Про себя

Первый поцелуй

Я почти убежден, что любой донжуанище, даже потерявший счет познанных им женщин, все же должен помнить первый поцелуй. Ну, а уж нам с вами такое забывать и вовсе грех.

Когда я еще учился в школе, по весне у нас был обычай выходить на аллейку Ленинградского проспекта и ходить "кадрить" девочек или просто "стрелять глазами". Это у нас называлось "пойти на бледоход". И я ходил с друзьями, хотя по натуре был "маменькиной дочкой". (Для справки: впервые я поцеловался на первом курсе института, а поцелованная стала через четыре года моей женой...)

Однажды меня взял себе в пару Слава Каменев, известный в нашем классе ловелас. (Впрочем, многие в том возрасте любят подсочинить про себя, чтобы прослыть "настоящими мужчинами".) Не сразу, но довольно быстро, мы "подцепили" двух девчушек, моложе нас, класса из 8-го. Прошлись мы даже не под ручку — стеснялись, а потом завернули в парк около Малого стадиона "Динамо". Собственно, это был и не парк, а несколько деревьев около теннисных кортов. Под ними стояла пара скамеек.

Ну, сели мы на скамейку, но не как все, а на спинки скамеек, поставив ноги на сиденье. Сначала о чем-то говорили, потом Слава обнял за плечи свою напарницу, а вторая девица, глядя на них, обняла так же меня. Сознаюсь, я сомлел: я ни одну девушку еще и за руку не держал, а тут такое! Потом она вдруг развернула меня лицом к себе и ... поцеловала как-то в угол рта, видимо, промахнувшись.

Я от шока чуть не свалился со скамейки. Потом, соскочил с нее, и быстро пошел к выходу со стадиона. Слава потом долго смеялся надо мной, но истинно по-мужски не распустил анекдот про меня дальше. Помню, что когда я шел, то судорожно стирал влажный след первого поцелуя. Было ощущение брезгливости.

Теперь я зато понимаю ответ героя американского фильма "Rain Мan", которого прекрасно играет Дастин Хоффман, когда его спросили, как ему понравился поцелуй, он ответил: "Wet...", что по-нашенски означает "Мокро...".

Первая операция на сердце

Подходил второй год моего пребывания в Университете Джорджа Вашингтона. То ли обильные заморские харчи, то ли тоска по русским осинкам да березкам, но вдруг почувствовал я, что что-то со мной неладное творится: поднимаясь в свой кабинет на третий этаж, я начал по три четыре раза останавливаться, чтобы передохнуть. И вот тогда я решил пойти к врачу. Тот послушал сердце и легкие и посоветовал записаться на прием к кардиологу.

Кардиолог сказал, что у меня врожденный порок сердца и надо менять клапан. Ну, клапан, так клапан! Я ему сказал, что вот возвращусь домой, там и сделаю операцию.

"А откуда вы?" — "Из России". — "О! Вам там сделают операцию не хуже, а, может, и лучше, чем у нас!" Я гордо улыбнулся такому комплименту моей родине. "Но вы умрете на пятый день от плохого ухода..." И тут я вспомнил свой богатый опыт пребывания в различных госпиталях широкой страны моей родной, где так много лесов, полей и рек...

Одним словом, за четыре недели до окончания моего контракта с Университетом, я согласился лечь в Университетский госпиталь. Сделали мне ангиографию, притом зачем-то на большом экране прямо надо мной на телеэкране показывали мое сердце размером с медный таз. Бр-р-р. Могу сказать, что картина не из приятных.

Выяснив, где и что у меня не так, подготовили меня к операции. Хирург с ласковой японской фамилией Алионе, которого мы Таней тут же окрестили "Алёной", дал все детальные объяснения того, что и как мне будут резать. Операцию назначили на 12 часов следующего дня, однако, около пяти или шести утра — на часы не посмотрел — пришел "Алёна" и спросил, не хочу ли я оперироваться первым, т.е. в 8 утра. Дело в том, что пациентка, которую должны были оперировать, переволновалась, у нее подскочило давление и операцию пришлось отложить, а "свято место пусто не бывает" или, по крайней мере, не должно быть.

Как говорится, раньше ляжешь, раньше встанешь (при условии, что встанешь!). Я конечно согласился.

Привезли меня в операционную. Подошел анестезиолог, для начала померил пульс и давление. Повернувшись к хирургу сказал: операцию делать нельзя — пульс 50, давление 110 на 70, видимо, упадок сил. Хирург, с которым мы уже почти два дня общались, а посему он меня уже немного знал, ответил на это: "Все нормально, он — русский!" Но дело было в том, что, во-первых, я, действительно, совершенно не волновался, а, во-вторых, я вообще по натуре — гипотоник.