— Какая глупость! Послушайте, Оливье, любимы мой супруг, мой единственный. Вашими устами говорит сейчас не ваше сердце и ваш разум, а те сплетни и предубеждения, которые мои, и самое главное ваши враги, вложили вам в мысли. Подумайте сами хоть немного... Так вот... В нашу первую встречу я спасла д'Артаньяну жизнь, остановив графа Рошфора, в его стремлении добить этого юного задиру и хама. Но д'Артаньян не оценил милосердия и жестоко оскорбил и меня, и нескольких других женщин, — глухим голосом сказала я, — д'Артаньян должен был умереть, но я простила ему и это, надеясь, что он поумнеет с возрастом.
— Разве, в самом деле, возможно оскорбить вас, сударыня? — усмехнулся Оливье. — Он вас оскорбил и он умрет?
— Он, безусловно, умрет, если будет и дальше вести себя и с настоящими мужчинами, и особенно с дамами, так же как и раньше. Слишком многим женщинам он сделал слишком много подлостей, — повторила я. — И не я его убью, мне незачем марать об него руки и брать лишний грех на душу! Слишком многие женщины хотят этого, так что я больше не буду уговаривать их пощадить этого глупого гасконца!
У Оливье потемнело в глазах. Он встал, медленно вынул из-за пояса пистолет и взвел курок. Оливье так же медленно поднял пистолет, вытягивая руку намереваясь выстрелить в меня.
Но я не позволила ему сделать это, я выстрелила первой. Я не хотела его убивать, и моя пуля вышибла пистолет из руки Оливье и отбросила его в горящий камин. Через пару мгновений пистолет загорелся и выстрелил сам по себе, куда-то в огонь. А Оливье оцепенел от неожиданности. Не он первый, не он последний. Все мужчины не ожидают от женщины умения точно стрелять, да еще и не целясь, навскидку. Пользуясь его замешательством, моя рука с зажатым в ней револьвером переместилась из кармана платья наружу, и я снова взвела курок револьвера.
— Сядь в кресло..., да, вон в то кресло и послушай меня. Слушай меня очень внимательно, так же внимательно как я только что слушала меня. Но, но, не делай глупостей! — я увидела, как Оливье начал хвататься за шпагу, но почему-то левой рукой.
— Сядь в кресло и не делай глупостей! Не дури, Оливье! У меня в руках револьвер, творение одного талантливого английского оружейника. В нем еще пять зарядов. Так что я могу легко убить тебя. А стреляю я очень даже неплохо, как ты только что мог убедиться. Но мне совершенно не хочется дырявить пулями твое красивое тело, которым я надеюсь наслаждаться еще не раз. И тем более я не хочу лишить нашего ребенка ее отца, сделав сиротой...
— Нашего ребенка???? Отца???? — Мне показалось, что эти мои слова ошеломили Оливье намного сильнее, чем удачный мой выстрел. — Вы сказали, лишить отца, сударыня? И вы хотите сказать, что у вас есть ребенок и этот ребенок мой? Но как?... И именно мой ребенок????
— Как? Так же просто, как и все дети. Мы ведь муж и жена, как вы сами изволили вспомнить, и в наш медовый месяц мы делали все то, что делают счастливые супружеские пары. Надеюсь, вы это помните, или ваш разум помутнен настолько, что вы все забыли? И да, я клянусь, и пусть Господь всё ведающий и всемогущий будет мне свидетелем, у меня никогда не было других мужчин, кроме вас, моего законного мужа. Вы, мой любимый Оливье, вы мой единственный мужчина. Клянусь! — левой рукой я достала из-за корсажа крестик и поцеловала его.
— О Боже! Ребенок... Я отец... Я не знал этого, я не знал...
— Если бы вы в тот злополучный день не поторопились с выводами, вы бы это знали. И все было бы иначе.... И мы прожили бы все эти напрасно потерянные годы в любви и счастье... И у нас было бы уже много детей. Надеюсь, мы еще сможем наверстать упущенное, любимый мой.
Оливье сидел в кресле, и, схватившись за голову, раскачивался из стороны в сторону, приговаривая:
— Я не знал, Боже, я не знал, я ничего не знал...
И что мне с ним теперь делать? К серьезному разговору о нас и нашем будущем он не готов. Но моего любимого надо спасать, пока он не натворил еще больше глупостей. А ведь уже за то, что он наделал, по нему плаха и топор палача горько рыдают. Придется спасать.
— Послушай, Оливье, любимый мой, единственный. Ты не готов сегодня к откровенному разговору, такому, какому бы мне хотелось. Но все же, кое-что я тебе скажу. И сделаю.... Так вот... Я много знаю о тебе и твоих друзьях, знаю больше, чем бы мне хотелось знать, и то, что вы натворили, называется государственная измена. А я нахожусь на королевской службе, и обязана передать тебя и твоих друзей в руки правосудия. Но я люблю тебя, и потому хочу уберечь тебя от плахи и петли. Надеюсь, что после нашего разговора ты бросишь пить, слушаться своих беспутных друзей и возьмешься за ум. И через год, мы встретимся вновь. Я не знаю где, я не знаю когда, но я уверена что это будет самый солнечный день моей жизни. Даже если в тот день будет бушевать самая страшная буря и разверзнуться все хляби небесные. Да, думаю, что лучше всего нам встретится там, где все случилось — в нашем шато, шато Ла Фер. А для того, чтобы ты не попал на плаху, возьми вот эту бумагу. И когда, после очередной сотворенной вами глупости, люди прево или гвардия кардинала схватят тебя и твоих беспутных друзей, и потащат вас к палачу, ты предъявишь им ее. Я буду молить Господа за тебя, что бы Господь смилостивился над нами...
Я встала с кресла, и все еще держа мужа на прицеле, подошла к нему, поцеловала его в небритую щеку, и вложила ему в руку упомянутую бумагу. В этот момент я как бы обезумела, и дьявольский соблазн искушения охватил меня, мне захотелось тут же сорвать в себя и с него всю одежду и предаться плотской любви. Но видит Бог, это будет напрасно. Только чудо и божий промысел спасли меня от этого опрометчивого поступка. Рассудок вернулся ко мне, и, постояв немного возле супруга, я вернулась и села в свое кресло.
Оливье взял эту бумагу, посидел еще несколько минут молча, наконец-то машинально встал с кресла, подошел к лампе, чтобы удостовериться, развернул ее и прочитал:
"То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года.
Ришелье".
Судя по выражению лица Оливье, смысл прочитанного был не сразу им понят. Затем он сложил эту бумагу вновь и спрятал ее во внутренний карман своего камзола, встал, поклонился мне и сказал:
— Через год, в нашем шато...
— До свиданья, любимый, — успела я сказать в ответ.
ОТВЕТ МИЛЕДИ | Есть в графском парке чёрный пруд — её версия
Оливье вышел из комнаты и даже не оглянулся. Затем вышел во двор, вскочил на лошадь и ускакал — я слышала цокот копыт.
Ну что ж, у меня появилась надежда. Для себя я сделала крайне любопытный вывод из всего произошедшего — добрым словом и револьвером можно сделать гораздо больше добрых дел, чем одним только добрым словом. А то ведь никто тебя не слушает, даже любимый муж, пока не пустишь в ход пистолет...
Я много лет ломала голову, пытаясь понять, что же именно произошло в тот роковой день в лесу, и пришла к единственному рациональному и не противоречивому выводу. В тот ужасный день, после того как я на всем скаку упала с лошади и потеряла сознание, мое платье порвалось и обнажило мое плечо с тем самым проклятым клеймом. Затем, меня в беспамятстве кто-то нашел, ограбил и, заметая следы своего грабежа, повесил, увидев клеймо. Я провисела в петеле совсем немного времени, меня нашел мой любимый Оливье и перерубил веревку. Я упала на землю, а Оливье счел меня мертвой и, решив, что раз наша постыдная тайна известно уже кому-то постороннему, обезумел от горя, и бросив и меня и родной дом, сбежал от горя и стыда. Затем под чужим именем поступил в мушкетеры. И мы оба много лет считали друг друга мертвыми.
И вот ведь Судьба-Злодейка! Мы только по какому-то роковому стечению обстоятельств не встретились в Лувре, еще в апреле 1625года, сразу после того как Ришелье назначил меня Сюринтенданом двора Дочери Франции. Мушкетеры Короля — это ведь не армия, это корлевские телохранители. Они охраняют непосредственно короля Франции и членов его семьи, и Дочь Франции, принцессу Генриетту-Марию тоже. Их совсем немного, мушкетеров всего не больше сотни. Они несут стражу в Лувре и других королевских резиденциях, постоянно сопровождая короля и его семью. Мушкетеры всегда настолько близки к королю, что их назвают "Гвардией рукава" (Garde de la manche), поскольку они всегда настолько близко к королю, что он касается их рукавами своего камзола. Хотя, да, в суете и суматохе тех дней, когда Французский двор провожая Дочь Франции в Англию, путешествовал из Парижа в Булонь, мне и помолиться было иногда некогда, настолько я была занята всеми этими хлопотами, не то что обращать внимание на кого-то, кто хочет остаться не узнанным. Впрочем, еще до моего назначения Сюринтендантом, Дочь Франции уже охраняли люди ее супруга, Короля Англии, Йомены Королевской Стражи. Те самые знаменитые английские "Бифитеры" (Beefeaters). А часть мушкетеров, такие же безлошадные, каким был мой Оливье в те дни, не сопровождали королевскую семью в Булонь, они оставались в Лувре, который всегда требуется охранять...
Еще одна нелепость, которую я не могу понять. Мерзавец Огюст выжег на мне только лилию. Но клеймо в виде королевской лилии преступникам наносят после вынесения первого приговора суда и это клеймо всегда сопровождается буквенным обозначением: voleur, forçat, galérien ( вор, каторжник, галерник), дабы в случае рецидива следующий суд знал с кем имеет дело и назначал более строгое наказание. Клеймо без букв наносили в двух случаях: гугенотам, по приговору церковного суда и это было еще до Нантского Эдикта, (что кстати к моменту нашей свадьбы уже много лет не практиковалось) и королевским чернокожим рабам в колониях. Но я, ни гугенотка и тем более не чернокожая, и мой Оливье все это знает...
Сегодня у меня появилась надежда выяснить все до конца, но, увы, пока не сложилось. Да все это просто мои грустные мысли, которые ни к чему не приводят.
Мне некогда тосковать и предаваться унынию! У меня слишком мого дел и мне пора возвращаться в Англию!
Выходя во двор, у двери трактира я увидела двух всадников, державших на поводу еще одну лошадь. Я узнала слуг кардинала, а они узнали меня.
— Господа, — я обратилась к ним , — господин кардинал приказал, как вам уже известно, не теряя времени отвезти меня в форт Ла Пуэнт и не отходить от меня, пока я не сяду на корабль. Так поторопимся же...
Разговором с Ришелье я была безумно разочарована, я проделала весь этот весьма не близкий, и весьма не простой путь, только для того чтобы узнать, — кардинал наконец-то решил сделать давно предлагаемое мной. Но теперь я не буду вмешиваться в это дело, в нем уже слишком много участников, так зачем же мне толкаться подле этого еще живого мертвеца, ходящего по земле последние дни?
Освещаемые восходящим летним солнцем белые скалы Дувра так ярко сверкали, что даже слепили глаза, и именно в этот миг мой корабль был перехвачен кораблем королевского флота HMS "Rainbow". Выстрел из пушки поперек нашего курса не оставлял никаких сомнений в намерениях этого корабля. Посему капитан приказал убрать паруса, обрасопить реи и лечь в дрейф. Примерно через четверть часа "Rainbow" завершил свой маневр, и притерся борт о борт. На палубу моего корабля спрыгнули несколько матросов во главе с офицером. Я узнала офицера — это один из тех дворян, кто одним из первых прибежал на помощь в тот день, когда незнакомка пыталась убить королеву.
— Вы откуда? Из Франции, небось? — язвительным тоном спросил он капитана, — Пассажиры есть?
— Да милорд, пассажиры есть! Это я и моя камеристка! — я решила, что скрываться бесполезно и вышла на палубу.
— О! Миледи! Очень рад видеть вас снова! — он обрадовался, увидев меня, — Но все же, я несказанно удивлен, как вы здесь оказались???
— Очень просто! Так же как и вы! Мы оба на службе у Их Величеств.
— Так вы были во Франции?
— Да, милорд, не буду скрывать очевидное.
— И зачем же?
— Отвозила письма Их Величеств их венценосному брату. А сейчас возвращаюсь с ответом. В этих письмах предложения как побыстрее закончить эту проклятую войну.
— Это прекрасные новости, ваша милость. От этой дурацкой войны ни чести, ни трофеев, одни сплошные разорения и позор. Ее надо прекращать, и чем скорее, тем лучше! Не смею более задерживать вас!
Он вернулся на "Rainbow", и уже с его палубы крикнул:
— Попутного ветра, миледи! И не задерживайтесь! Их Величества не любят ждать!
Я оставалась в Лондоне до конца лета 1628 года, и не собиралась никуда уезжать, разве что повидать доченьку. Я даже подумываю забрать ее из монастыря, и перевезти в Лондон. Но увы, мы предполагаем, а монархи располагают, и королевский приказ сильнее моих желаний. И вот я вновь плыву на континент. И опять с письмами для Его Величества короля Франции от его венценосной сестры и ее супруга. А так же письмо от короля Чарльза к Ришелье. Войну решено заканчивать, Бэкингем не придет с флотом к Ла Рошели. В этом меня заверил Чарльз. Надеюсь, за время моего плавания он не изменит снова свое решение, поддавшись на уговоры Вильерса, как это уже бывало неоднократно? Я так и не смогла понять, кем Вильерс ему приходится?
И вот я снова в монастыре урсулинок в Амьене, я остановилась в нем как всегда, когда направляюсь в Париж из Лондона, чтобы проведать тебя, моя любимая доченька. Мы немного посплетничали с моей подругой Луизой, но нашу увлекательную беседу пришлось прервать — Луиза обязана быть на мессе. И я решила не отставать от нее. Хотя я лично считаю, что всеведающий Господь, когда хочет этого конечно, слышит наши молитвы везде, где бы мы не находились. И дабы услышать нашу искреннюю молитву ему не нужны ни церкви, ни священники. Да простит он мне такие мысли.
Во время мессы я заметила среди монашек и послушниц новенькую послушницу, лицо которой мне показалось знакомым. Увы, но монашеское облачение делает всех нас не просто похожими, но чуть ли не абсолютно одинаковыми, как одинаковы пули для моих пистолетов. После мессы подхожу ближе к этой послушнице, которая продолжает свою молитву, дабы убедиться в своих догадках. Становлюсь рядом, и рассматриваю ее профиль. Да, несмотря на некоторые изменения в ее лице и фигуре, обусловленные не столько облачением послушницы, сколь вызванные природой, я ее узнала. Мне кажется, что она недавно родила ребенка. Итак, решено, сейчас я проверю все мои догадки.
— Добрый день, мадам. Надеюсь ваш ребенок в добром здравии?
— Да, благодарю вас... — женщина сначала ответила, затем обернулась ко мне, — Но кто вы? Я вас не знаю!
Увидев близко ее лицо, я убедилась — это она, мадам Констанция Бонасье, пропавшая жена пропавшего галантерейщика, и камеристка Анны Австрийской. И теперь мне стало абсолютно понятно, почему и куда она "пропала". Заодно и та старая история с подвесками приобрела для меня свою завершенность и звенящую ясность. Анна Австрийская, запутавшись в странных отношениях с Вильерсом, попросила или приказала своей камеристке вернуть подвески, которые сама же ему и подарила. Та попросила своего любовника, д`Артаньяна, и он их привез, не без помощи своих друзей. Господи, как просто все это было!
