Оливье взял эту бумагу, посидел еще несколько минут молча, наконец-то машинально встал с кресла, подошел к лампе, чтобы удостовериться, развернул ее и прочитал:
"То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. 5 августа 1628 года.
Ришелье".
Судя по выражению лица Оливье, смысл прочитанного был не сразу им понят. Затем он сложил эту бумагу вновь и спрятал ее во внутренний карман своего камзола, встал, поклонился мне и сказал:
— Через год, в нашем шато...
— До свиданья, любимый, — успела я сказать в ответ.
ОТВЕТ МИЛЕДИ | Есть в графском парке чёрный пруд — её версия
Оливье вышел из комнаты и даже не оглянулся. Затем вышел во двор, вскочил на лошадь и ускакал — я слышала цокот копыт.
Ну что ж, у меня появилась надежда. Для себя я сделала крайне любопытный вывод из всего произошедшего — добрым словом и револьвером можно сделать гораздо больше добрых дел, чем одним только добрым словом. А то ведь никто тебя не слушает, даже любимый муж, пока не пустишь в ход пистолет...
Я много лет ломала голову, пытаясь понять, что же именно произошло в тот роковой день в лесу, и пришла к единственному рациональному и не противоречивому выводу. В тот ужасный день, после того как я на всем скаку упала с лошади и потеряла сознание, мое платье порвалось и обнажило мое плечо с тем самым проклятым клеймом. Затем, меня в беспамятстве кто-то нашел, ограбил и, заметая следы своего грабежа, повесил, увидев клеймо. Я провисела в петеле совсем немного времени, меня нашел мой любимый Оливье и перерубил веревку. Я упала на землю, а Оливье счел меня мертвой и, решив, что раз наша постыдная тайна известно уже кому-то постороннему, обезумел от горя, и бросив и меня и родной дом, сбежал от горя и стыда. Затем под чужим именем поступил в мушкетеры. И мы оба много лет считали друг друга мертвыми.
И вот ведь Судьба-Злодейка! Мы только по какому-то роковому стечению обстоятельств не встретились в Лувре, еще в апреле 1625года, сразу после того как Ришелье назначил меня Сюринтенданом двора Дочери Франции. Мушкетеры Короля — это ведь не армия, это корлевские телохранители. Они охраняют непосредственно короля Франции и членов его семьи, и Дочь Франции, принцессу Генриетту-Марию тоже. Их совсем немного, мушкетеров всего не больше сотни. Они несут стражу в Лувре и других королевских резиденциях, постоянно сопровождая короля и его семью. Мушкетеры всегда настолько близки к королю, что их назвают "Гвардией рукава" (Garde de la manche), поскольку они всегда настолько близко к королю, что он касается их рукавами своего камзола. Хотя, да, в суете и суматохе тех дней, когда Французский двор провожая Дочь Франции в Англию, путешествовал из Парижа в Булонь, мне и помолиться было иногда некогда, настолько я была занята всеми этими хлопотами, не то что обращать внимание на кого-то, кто хочет остаться не узнанным. Впрочем, еще до моего назначения Сюринтендантом, Дочь Франции уже охраняли люди ее супруга, Короля Англии, Йомены Королевской Стражи. Те самые знаменитые английские "Бифитеры" (Beefeaters). А часть мушкетеров, такие же безлошадные, каким был мой Оливье в те дни, не сопровождали королевскую семью в Булонь, они оставались в Лувре, который всегда требуется охранять...
Еще одна нелепость, которую я не могу понять. Мерзавец Огюст выжег на мне только лилию. Но клеймо в виде королевской лилии преступникам наносят после вынесения первого приговора суда и это клеймо всегда сопровождается буквенным обозначением: voleur, forçat, galérien ( вор, каторжник, галерник), дабы в случае рецидива следующий суд знал с кем имеет дело и назначал более строгое наказание. Клеймо без букв наносили в двух случаях: гугенотам, по приговору церковного суда и это было еще до Нантского Эдикта, (что кстати к моменту нашей свадьбы уже много лет не практиковалось) и королевским чернокожим рабам в колониях. Но я, ни гугенотка и тем более не чернокожая, и мой Оливье все это знает...
Сегодня у меня появилась надежда выяснить все до конца, но, увы, пока не сложилось. Да все это просто мои грустные мысли, которые ни к чему не приводят.
Мне некогда тосковать и предаваться унынию! У меня слишком мого дел и мне пора возвращаться в Англию!
Выходя во двор, у двери трактира я увидела двух всадников, державших на поводу еще одну лошадь. Я узнала слуг кардинала, а они узнали меня.
— Господа, — я обратилась к ним , — господин кардинал приказал, как вам уже известно, не теряя времени отвезти меня в форт Ла Пуэнт и не отходить от меня, пока я не сяду на корабль. Так поторопимся же...
Разговором с Ришелье я была безумно разочарована, я проделала весь этот весьма не близкий, и весьма не простой путь, только для того чтобы узнать, — кардинал наконец-то решил сделать давно предлагаемое мной. Но теперь я не буду вмешиваться в это дело, в нем уже слишком много участников, так зачем же мне толкаться подле этого еще живого мертвеца, ходящего по земле последние дни?
Освещаемые восходящим летним солнцем белые скалы Дувра так ярко сверкали, что даже слепили глаза, и именно в этот миг мой корабль был перехвачен кораблем королевского флота HMS "Rainbow". Выстрел из пушки поперек нашего курса не оставлял никаких сомнений в намерениях этого корабля. Посему капитан приказал убрать паруса, обрасопить реи и лечь в дрейф. Примерно через четверть часа "Rainbow" завершил свой маневр, и притерся борт о борт. На палубу моего корабля спрыгнули несколько матросов во главе с офицером. Я узнала офицера — это один из тех дворян, кто одним из первых прибежал на помощь в тот день, когда незнакомка пыталась убить королеву.
— Вы откуда? Из Франции, небось? — язвительным тоном спросил он капитана, — Пассажиры есть?
— Да милорд, пассажиры есть! Это я и моя камеристка! — я решила, что скрываться бесполезно и вышла на палубу.
— О! Миледи! Очень рад видеть вас снова! — он обрадовался, увидев меня, — Но все же, я несказанно удивлен, как вы здесь оказались???
— Очень просто! Так же как и вы! Мы оба на службе у Их Величеств.
— Так вы были во Франции?
— Да, милорд, не буду скрывать очевидное.
— И зачем же?
— Отвозила письма Их Величеств их венценосному брату. А сейчас возвращаюсь с ответом. В этих письмах предложения как побыстрее закончить эту проклятую войну.
— Это прекрасные новости, ваша милость. От этой дурацкой войны ни чести, ни трофеев, одни сплошные разорения и позор. Ее надо прекращать, и чем скорее, тем лучше! Не смею более задерживать вас!
Он вернулся на "Rainbow", и уже с его палубы крикнул:
— Попутного ветра, миледи! И не задерживайтесь! Их Величества не любят ждать!
Я оставалась в Лондоне до конца лета 1628 года, и не собиралась никуда уезжать, разве что повидать доченьку. Я даже подумываю забрать ее из монастыря, и перевезти в Лондон. Но увы, мы предполагаем, а монархи располагают, и королевский приказ сильнее моих желаний. И вот я вновь плыву на континент. И опять с письмами для Его Величества короля Франции от его венценосной сестры и ее супруга. А так же письмо от короля Чарльза к Ришелье. Войну решено заканчивать, Бэкингем не придет с флотом к Ла Рошели. В этом меня заверил Чарльз. Надеюсь, за время моего плавания он не изменит снова свое решение, поддавшись на уговоры Вильерса, как это уже бывало неоднократно? Я так и не смогла понять, кем Вильерс ему приходится?
И вот я снова в монастыре урсулинок в Амьене, я остановилась в нем как всегда, когда направляюсь в Париж из Лондона, чтобы проведать тебя, моя любимая доченька. Мы немного посплетничали с моей подругой Луизой, но нашу увлекательную беседу пришлось прервать — Луиза обязана быть на мессе. И я решила не отставать от нее. Хотя я лично считаю, что всеведающий Господь, когда хочет этого конечно, слышит наши молитвы везде, где бы мы не находились. И дабы услышать нашу искреннюю молитву ему не нужны ни церкви, ни священники. Да простит он мне такие мысли.
Во время мессы я заметила среди монашек и послушниц новенькую послушницу, лицо которой мне показалось знакомым. Увы, но монашеское облачение делает всех нас не просто похожими, но чуть ли не абсолютно одинаковыми, как одинаковы пули для моих пистолетов. После мессы подхожу ближе к этой послушнице, которая продолжает свою молитву, дабы убедиться в своих догадках. Становлюсь рядом, и рассматриваю ее профиль. Да, несмотря на некоторые изменения в ее лице и фигуре, обусловленные не столько облачением послушницы, сколь вызванные природой, я ее узнала. Мне кажется, что она недавно родила ребенка. Итак, решено, сейчас я проверю все мои догадки.
— Добрый день, мадам. Надеюсь ваш ребенок в добром здравии?
— Да, благодарю вас... — женщина сначала ответила, затем обернулась ко мне, — Но кто вы? Я вас не знаю!
Увидев близко ее лицо, я убедилась — это она, мадам Констанция Бонасье, пропавшая жена пропавшего галантерейщика, и камеристка Анны Австрийской. И теперь мне стало абсолютно понятно, почему и куда она "пропала". Заодно и та старая история с подвесками приобрела для меня свою завершенность и звенящую ясность. Анна Австрийская, запутавшись в странных отношениях с Вильерсом, попросила или приказала своей камеристке вернуть подвески, которые сама же ему и подарила. Та попросила своего любовника, д`Артаньяна, и он их привез, не без помощи своих друзей. Господи, как просто все это было!
— Я гостья аббатисы... Мы небыли представлены друг другу, но мы уже встречались раньше, еще в 1625 году, в Лувре, накануне свадьбы Дочери Франции. Вы не помните? Нет? А, это неважно. Я уверена, что вы много слышали обо мне, и слышали самое разное, и скорее всего, вы слышали дурное. У меня несколько титулов, но думаю, что чаще всего вы слышали обо мне как о "Миледи Винтер", не так ли?
— Так это вы?!?! Вы!? Вы шпионка кардинала!!! — она всплеснула руками, как бы защищаясь от меня, что лишь укрепило мою уверенность.
— Судя по вашей реакции, мадам Бонасье, вы много слышали обо мне, и слышали только плохое. Во избежание недоразумений, нам надо очень серьезно поговорить. Мы можем разговаривать в вашей келье, а можем здесь, в церкви, просто подождав немного, когда все разойдутся.
Она задумалась, затем продолжила шептать свою молитву, и только закончив молиться, она сказала:
— Хорошо, давайте поговорим... и лучше это сделать здесь.
— Прекрасно, — и мы присели на скамье напротив алтаря, — Кто из нас чья "шпионка", как вы изволили выразится, и хорошо ли это или плохо, еще требуется разобраться. Мы обе на службе у их величеств. Я на службе Ее Величества Дочери Франции Генриетты-Марии, я Хозяйка Двора Ее Величества. Вы — на службе Анны Австрийской. Я служу Франции! А вот вы... Вы совершили государственную измену, помогая Анне Австрийской в ее интригах, помогая этой испанке, которая упорно не хочет осознать, что она уже давно королева Франции! Будь Анна Австрийская герцогиней или маркизой, то Бог бы ей судья в ее измене супругу и ее интригах. Но она — королева Франции, забывшая свой долг! Вы помогаете в интригах королеве, которая упорно, не смотря на дюжину лет в браке, не исполнила свой главный долг! Но меня это не интересует, мне важно другое...
— Вас, может и не интересует. Но точно интересует вашего хозяина — кардинала Ришелье! — воскликнула мадам Бонасье.
Я рассмеялась в ответ.
— Вы ошиблись во всем. У меня нет, как вы изволили выразиться, "хозяина". Я служу Франции и себе! Но я понимаю вас, вам наговорили множество разных глупостей, наговорили разные люди — и испанка-королева и, наверняка и ваш любовник. Если вы прячетесь здесь от его преосвященства, то не тратьте силы. Во-первых, кардинал знает все, в том числе знает, где вы находитесь. Во-вторых, недавно я беседовала с ним, о разных людях, и о вас тоже. Его преосвященство вовсе не думает вас как-то преследовать или наказывать. Вовсе нет. Его преосвященство сказал, что он не наказывает людей за верность их сюзеренам, даже когда этот сюзерен изменник. Карать следует только изменника — сюзерена. Он хочет, что бы такие верные люди, как вы, были бы верны не изменникам, а нашей родине — Франции. А вы ведь француженка, не так ли? И его сторонниками, естественно. Поскольку его преосвященство единственный человек кто думает только о нашей стране. Если хотите, я могу замолвить за вас слово?
Мадам Бонасье не находила что ответить на это и молчала.
— А меня лично интересуете вовсе не вы, а ваш супруг — у нас с ним были кое-какие дела по поставкам для двора, он получил некие суммы авансом, но галантерейные товары, которые он обязался поставить, так и не поставил. Не доставил не только в обусловленные сроки, но даже спустя несколько месяцев. Так вот, когда встретите его, будьте столь любезны и напомните, что обязательства, которые он взял на себя, он обязан выполнить!
— Хорошо, это я передам. Если когда-либо встречу своего мужа, — с тоской в голосе ответила мадам Бонасье.
— Тогда не смею вас больше задерживать... Хотя, один маленький вопросик все же спрошу. Кто отец вашего ребенка? Ваш муж или этот гасконец, как там его? Д`Артаньян?
— Да как вы сметете?! — вскочив со скамьи, ответила мадам Бонасье, — Как вы смеете!?
— Вот только врать не надо! И комедию устраивать! Особенно в церкви! — усмехнулась я в ответ. — А он знает о ребенке? Он может о вас и о нем позаботиться? И кстати, вы знаете, что он вам изменяет?
На этом я закончила разговор, встала и вышла из церкви, оставив мадам Бонасье в тяжкой задумчивости.
Три дня спустя мадам Бонасье сама нашла меня и сразу спросила, что называется "в лоб":
— А откуда вы знаете, что д`Артаньян мне изменяет?
— И вам здравствовать, мадам Бонасье. Откуда знаю? А вы при случае спросите вашего возлюбленного, где он взял средства на свою экипировку?
— Неужели от любовницы???? Но я спрошу, и очень скоро, я получила известие, что он с друзьями едет сюда, чтобы забрать меня из этого монастыря!
Новость о том, что д`Артаньян приедет сюда и не один, а с друзьями, меня обрадовала — надеюсь мой Оливье буде в числе этих друзей. Это мой шанс во всем разобраться, покончить призраками прошлого и объясниться с мужем, не дожидаясь уговоренной встречи в нашем шато в августе следующего года.
— Это хорошо, вы покинете монастырь, вместе с ним и вашим ребенком. Кстати, это мальчик или девочка?
— Девочка.... Мы уедем далеко-далеко, туда где вы нас не найдете!
Услышав это, я рассмеялась. Мой смех очень удивил мадам Бонасье.
— Вы смеетесь? Но почему?
Я взяла себя в руки, перестала смеяться и попыталась объяснить.
— Знаете, если бы так говорила юная девица лет четырнадцати, прожившая все эти годы в монастыре и впервые покинувшая его стены, я бы поняла ее наивность и даже помогла бы ей уехать. Но вам то давно не четырнадцать, вы пожалуй даже постарше меня. Но ведете себя как маленькая глупая девочка. И это вы! Та, кто много лет провела при королевском дворе, и видела многое?
— Но, тем не менее, мы уедем! — твердо сказала мадам Бонасье.
— Да езжайте куда угодно! Хоть к черту в ад! Мне до вас нет дела! Живите где хотите и с кем хотите. Только не попадайтесь мне под руку с вашими очередными глупостями! Но не надейтесь, что вы сможете удержать этого ветреника возле себя навсегда. Прощайте!
