Деньги не пахнут

Начальник давно ушел. В офисе — тишина, пахнет остывшим кофе и бумагой. Только два человека остались в свете мониторов.

Сейчас — лучшее время для магии Excel.

Динь!

На экране мигнуло уведомление. Электронное письмо от вице-президента.

FW: Изменения

Страница 2 — миллион — ММ

Страница 23 — цвет графика: синий — зеленый

Страница 26 — "Ведущая компания" — "Номер один в отрасли"

Мелочи. Пустяки. Но исправления требовались немедленно. Обновленная версия должна уйти прямо сейчас.

Динь!

Новое сообщение. На этот раз — от управляющего директора.

FW: FW: Изменения

Страница 2 — ММ — миллион

Страница 12 — круговая диаграмма — столбчатая диаграмма

Страница 26 — "Номер один в отрасли" — "Самый престижный"

Вот и поиграли в правки. Директор одним махом отменил указания вице-президента. Обычная история.

Для одного "А", для другого "Б".

А для Рэйчел и Шона — метания между двух огней.

— Шон, как нам поступить с обозначением миллион? — Рэйчел подалась вперед, голос дрогнул.

— Следуем инструкции доктора. И не трогай пока круговую диаграмму — наверняка вернутся к ней.

— А? Почему...?

— Визуальный эффект, может, не такой, как они себе представляют.

В такие минуты Рэйчел будто висела на ниточке, полагаясь на него целиком.

Часы растворились в суете. Сообщения редели. Обычно это тянется до трех ночи, но сегодня — чудо — стихло раньше.

Жест уважения к "принцессе".

— Не то чтобы это сильно помогло, — пробормотала она.

Рэйчел обмякла, словно кукла с разрезанными нитями. Ее идеальная, холодная грация растворилась. И, честно говоря, чего еще ждать?

Выпускница Гарварда. Образцовая отличница, та, что рвалась в элиту, глотая кровь ради первого процента рейтинга.

А теперь — замкнутый круг: "А" меняем на "Б", "Б" — на "А". Сутки напролет.

Тут мозг трещит по швам. Самоненависть грызет до костей. Еще месяц — и разум сдается, мягко обвисает, готов к перепрошивке.

Так растят новых фанатиков Уолл-стрит. Через пару недель они уже гордятся тем, что сноски переписывают, а обратное проектирование считают искусством.

Сейчас ее мозг впервые расслабился. А с расслаблением уходит и бдительность.

Вот чего ждал Шон.

Тонкий момент, чтобы прорваться за ледяную стену. Чтобы принцесса посмотрела иначе.

— Хотя мерзковато все это, — промелькнуло в мыслях, но гнать их вон — не время.

"Время смерти: 11 марта 2023"

"Осталось времени: 3464 дня"

"Шанс выжить: 0%"

Когда над головой висит такой приговор, нет права умереть молодым. Слишком много дел, чтобы удержать совесть на плаву.

— Действительно ли это нормально, что мы это делаем? — слова сорвались с ее губ тихо, почти шепотом.

В яблочко. Тот самый момент.

Она заговорила первой. Гордячка, что обычно режет воздух холодным молчанием.

— Это же обман клиента, не так ли?

Значит, ударила не только рутинная грязь. Шок от подлых сносок и бесконечного обратного проектирования еще держал.

— Но мы ведь не можем вывалить все карты на стол....

Взгляд Рэйчел — как у человека, что мечется в открытом море и вдруг замечает спасательную шлюпку. В нем — отчаяние, замешанное с надеждой. Она ищет кого-то, кто разделит этот груз.

— Жаль, но....

Нет, утопить крючок в сочувствии нельзя. Ошибка. Да, контакт нужен, но не дружба. Не жалость.

Цель другая — стать управляющим фондом этой принцессы. А через нее — выйти на отца, на его мир, взять под крыло их капитал.

Так что сейчас — только встряхнуть, доиграть.

— Рэйчел.

Не смотри так. Не думай, что для него это проще. Но сначала — выжить. А для этого иногда приходится идти по острию.

Глава 8

Как одним коротким предложением описать то, что разрывает Рэйчел изнутри?

Деньги или совесть.

Вот так действует власть капитала: мягко, но беспощадно. Она подбирается к людям в минуты растерянности, шепчет на ухо и заставляет идти туда, где выбор кажется неизбежным.

В такие моменты звучит тихий стук сердца, а в воздухе висит тяжелый запах решения — металлический, холодный, словно монета, только что упавшая на каменный пол.

Будущий управляющий фондом Рэйчел обязан понять: что предпринять? Ответ всегда один. Встать на сторону денег.

Эта работа требует незаметного усилия, почти как движение тени: сместить вес на нужную чашу весов, склонить решение туда, где звенят купюры.

— Рэйчел, понимаю, что на душе тяжело, но это не в нашей власти.

"Да... это правда."

— Мы — наёмные работники. Если сделка состоится, Goldman заработает, а мы выполним свои обязанности и обязательства. Не стоит принимать это так близко к сердцу.

Рэйчел прикусила губу. Тонкие линии напряжения легли на её лице, словно чернила по чистой бумаге. В воздухе повис сухой привкус недовольства — ей явно не по душе откровенное предпочтение денег. В её взгляде скользнула тень презрения — лёгкая, но ощутимая, как прохладный ветерок по разгорячённой коже.

"Как и ожидалось, большая идеалистка", — мелькнула мысль, как отзвук далёкого колокола.

Попробовать утешить её сладкими словами? Нет. Потом, в результате, прозвучат колючие реплики: "Он изменился из-за денег". Лучше сразу стоять на выбранной стороне — стороне денег. Последовательно, до конца.

— Значит ли это, что ради денег ты готов на всё?

— Мы не нарушаем закон. Просто используем лазейку. И чётко обозначили её в сносках.

— Вы действовали с намерением обмануть!

— Ну... Это как предвыборное обещание. Клиенты ведь знают, что в нём всегда есть доля преувеличения.

Ни единого движения в ответ на слова "предвыборное обещание". Похоже, её отец не политик.

— А если клиент не знает? Если он поверил всерьёз? Как тогда возьмёте на себя ответственность?

— Рэйчел, наш клиент — не обычный человек. Он генеральный директор компании. Думаю, он лучше нас знает рыночную информацию о своём бизнесе. Он не настолько наивен, чтобы слепо верить словам. Так что не о чем беспокоиться.

Да, обмануть его — всё равно не выйдет. Но Рэйчел продолжает терзать губу. Взгляд — холодный, как лёд на зимней реке.

— Вы разве не были студентом-медиком?

Вопрос хлестнул, словно резкий порыв ветра. Тот самый парень, который когда-то учился спасать жизни, теперь несёт подобную чушь? Что стало с совестью?

Слишком эмоциональная реакция. Непривычная. Но что ж, в сражениях люди раскрываются.

— Разве не говорил, что собирался стать пластическим хирургом? Не слишком брезглив в вопросе упаковки и придания красоты.

— То есть сделаешь всё, что угодно, лишь бы заработать?

— Если это не нарушает закон.

— Эй, и что ты вообще собираешься делать со всеми этими деньгами?

— Хочу разработать лекарство.

-Что?

— Собираюсь вылечить неизлечимую болезнь.

Невероятно? Возможно. Но это не консультация. Это встреча для представления будущего фонда. Для клиента с совестью и жёстким чувством этики нужна подходящая история. И она готова.

— Болезнь унесла жизнь очень дорогого мне человека.

Звучит тихо, будто признание, сорвавшееся с губ случайно. Горькая улыбка и долгий выдох. Взгляд упал на пол, как тяжёлый камень в глубокую воду.

— Кто-то, кого ценил больше всего, умирал прямо на глазах. А сделать ничего не мог. Этот человек был самым дорогим в этом мире....

Это не ложь. Уж кого-кого, а себя очень дорогим для себя человеком считал. До и любой бы также посчитал. А она девочка умная, сама додумает как надо.

— Человек, которого любил больше всех, корчился в невыносимой боли, терял человеческое достоинство... А можно было только смотреть. Потому что лекарства не существовало.

Даже сейчас где-то в глубине глаз сверкает влага. Потому что чувство это — мерзкое, тошнотворное, тянущее на дно.

— Больше никогда не хочу быть таким бессильным. И никому не позволю пройти через подобное.

Да, одержимость деньгами — факт. Но на то есть причины. В конце концов, разве это не ради благого дела?

— Эта болезнь нерентабельна, вернее разработка для её лечения лекарства, поэтому никто его и не создаёт. Придётся вмешаться. Любой ценой найти деньги.

Слова отозвались внутри, словно глухой удар по железу. В груди поднялась тяжесть — не страх, нет, скорее холодная решимость, та, что крепнет, когда уже нет пути назад. Когда взгляд скользнул вверх, на лице Рэйчел играла странная смесь растерянности и вины, будто она только что наступила на чьё-то сердце и не знала, как извиниться. История прозвучала убедительно. Каждое слово резонировало с такой чистотой помыслов, что сомнения просто не имели шансов появиться.

— Извини... Я не знала, что у тебя такие обстоятельства..., — её голос дрогнул, словно тонкая струна под пальцами музыканта.

Что и требовалось от этой девушки, додумать для себя историю как надо.

— Естественно, ты не знала. Потому что никогда об этом не говорил.

Улыбка легла мягко, как тёплый свет фонаря на мостовой дождливой ночью. Указательный палец поднялся к губам — жест лёгкий, почти заговорщический.

— Сохрани это в тайне. Если узнают, что зарабатываю деньги, ради спасения чьих-то жизней.... На Уолл-стрит меня разорвут на куски.

Она кивнула. Конечно, понимает. В мире, где запахи денег перебивают аромат утреннего кофе, добродетель — это предмет насмешки.

— Я обещаю, что сохраню этот секрет.

Обещание прозвучало искренне. Вот и умничка. Хотя, по правде, значения это не имело. Даже если разболтает, всегда можно отмахнуться: мол, красивая сказка для впечатлительной девушки. Но тайны умеют сближать — почти как лёгкое прикосновение к коже, от которого пробегает ток.

Хм. В общем, неплохо.

Главное качество управляющего фондом — никогда не терять деньги. Вот и всё. А тут... добавился благородный оттенок. История обретает вес, когда её приправляешь жертвенной целью. И судя по взгляду Рэйчел, она проглотила приманку.

Она отвела глаза, словно боялась, что на лице слишком ясно написана растерянность.

— Извини за грубость... Я ведь ничего не знала.

Теперь она ещё и виноватой себя будет чувствовать. Вообще, класс.

— Не стоит об этом.

— Кстати.... Сколько нужно?

Вот оно! Теперь тебе девочка уже не сорваться с крючка.

— Минимум — четыре с половиной миллиарда. Максимум — пятьдесят. Долларов, естественно.

Её губы приоткрылись, словно она услышала не цифры, а приговор:

— Что?! Это вообще возможно?

— Сделаю так, чтобы стало возможным.

Голос вышел твёрдым, как камень, хотя в глубине пряталась деталь, о которой она никогда не узнает: эти деньги будут не моими. Их дадут акулы — те, кто привык к запаху крови в воде. Среди них и сама Рэйчел.

Вот так родился ещё один секрет. И снова — тёплая близость, рождённая ложью.

— Ты потрясающий.

Улыбка Рэйчел засияла, искренняя, будто солнце пробилось сквозь дым большого города. И это... кольнуло. Совесть шевельнулась, словно проснувшийся зверёк.

— Рэйчел явно не такая, как остальные на Уолл-стрит....

В ней нет той жадности, что пахнет железом и потом, нет вечного напряжения в челюстях, нет взгляда, острых, как бритва. Она мягкая, доверчивая — чужая среди хищников.

— Завидую... У меня нет такой цели, как у тебя. Всё вышло случайно... оказалась на Уолл-стрит.

— Когда-то и жизнь моя была обычной... пока не случилась трагедия.

В комнате повисла тишина, густая, как дым дорогой сигары, а за окнами шумел город — гул машин, пронзительный свист такси, далёкий ритм мегаполиса, в котором деньги пахнут сильнее, чем цветы.

— И все же... впечатляет.

Слова прозвучали мягко, как лёгкий вздох.

— Рэйчел, попробуй подумать об этом уже сейчас. Чего ты сама хотела вначале?

— Ну, даже не знаю. Отец мечтал, чтобы стала юристом, но мне эта идея всегда казалась чужой.

В её голосе чувствовалась нерешительность, словно она боялась прикоснуться к собственным желаниям. Даже сейчас — в тишине кабинета, среди шелеста бумаг и едва уловимого аромата кофе — разговор становился своего рода разведкой. Сбор информации в такой момент выглядел немного некрасиво... но подсказка стоила того.

"Отец — юрист..."

Мысль звенела в голове, как металлический шарик, ударяющийся о стенки. Но странно — разве обычный юрист может заставить доктора медицины склонять голову? Что это за человек? И как он вписывается в её историю?

Ответы придут позже. Слишком рьяно копаться в чужих тайнах — верный способ навлечь подозрения. Пока хватит.

— Пойдём?

— Конечно.

Когда она поднялась, от её движения на коже остался едва заметный запах дорогого парфюма — что-то цветочное, тёплое, с горькой ноткой.

— Кстати, с завтрашнего дня перехожу в отдел слияний и поглощений. Так что не удивляйся, если меня не будет.

Значит, завтра мы уже в разных мирах — каждый в своей воронке дел. Придётся искать повод для новой встречи. Семена нужно бросать сейчас.

— Что касается этой встречи — всё должно пройти гладко. У компании есть собственный отдел маркетинговых исследований.

— Тогда зачем им мы?

— Потому что им на самом деле нужна не эта информация.

Она нахмурилась.

— Что? Что ты имеешь в виду....

Слова обрываются на полуслове — в воздухе повисает намёк. Ответа не будет, только улыбка — загадочная, как у восточного мудреца, и короткая фраза:

— Если действительно любопытно — попроси разрешения пойти на встречу с клиентом завтра.

Доктор не откажет ей, если она попросит. А после той встречи... любопытство сожмёт её в тиски. Она захочет спросить, но не решится. И тем сильнее будут звучать в голове те загадочные слова.

Фраза, сказанная с лёгкой улыбкой, будто случайно:

— Если понадоблюсь — приходи в любое время.

* * *

Дверь за ним закрылась, и в комнате осталась тишина. Рэйчел вернулась домой, рухнула на кровать, уткнувшись лицом в прохладную простыню. Какое-то время ворочалась, разбрасывая подушки, словно в надежде вытряхнуть из памяти его слова.

— Что я только что сказала?

Образ Сергея с горькой полуулыбкой, будто на губах задержалась невыговоренная история, стоял перед глазами.

— Мои родители умерли.

Эта фраза звучала дважды — на приветственном ужине и теперь. Она не придавала ей значения, пока пазл не сложился. Потерял семью.

— Он потерял близких из-за болезни.

Вдруг всё встало на свои места. Его странное прошлое, резкая смена профессии. Хотел стать пластическим хирургом, чтобы зарабатывать, но после утраты — бросил всё и ушёл на Уолл-стрит.

Чтобы другие не испытали той же боли.

Сюжет, достойный фильма. Даже для неё, выросшей в мире, где деньги всегда были под рукой, эта история звучала как вызов.

"А разве он не был выпускником медшколы?"

"Готов сделать что угодно ради денег?"

"А что ты сделаешь с этими деньгами?"

Слова вырвались тогда импульсивно, на волне раздражения, когда он так яростно защищал Голдмана. Слова избалованной дочери богатых родителей, не знавшей настоящей нужды.

Щёки загорелись от стыда. Перед глазами встал его взгляд — жёсткий, почти хищный, но в глубине глаз пряталась боль.