Единственное, что было ей запрещено, — это пить воду из Источника Силы и Озера Знаний, потому что Отец объяснил, что они освящены только для них. Но её не интересовало ничего, кроме благополучия семьи, и она с радостью согласилась.
Со временем она стала женой Отца и получила имя Мать Сына и Дочери, и в последующие солнечные годы Семья была здорова и счастлива. То, что в галактике воцарился относительный мир, было воспринято как знак того, что так и должно быть.
Нежась под радужным эвкалиптом, под мерцающим светом утренней звезды, пока гигантские бабочки порхали в ветвях, а нуусваны мигрировали по равнинам, Элегаст осознал: Сын подобен воплощению силы, а Дочь — воплощению мудрости. Если я — воплощение справедливости, то Мать должна быть воплощением любви, ибо что может быть более преданным слугой, чем любовь? Так четыре черты Вечного пребывают в равновесии. Несомненно, такова была воля Силы — дар Верховного Создателя за нашу великую жертву. Мать принесла нам только радость и покой, направив негативную энергию Сына и Дочери в полезное русло.
Но в этот момент, словно внезапный и нежеланный раскат грома, появилась леди Браглей. Почувствовав её присутствие, Отец вышел поприветствовать её в Круге Салам. На её лице читалось недовольство, но, похоже, это было её обычное выражение. Эйфа и Нифал, тоже почувствовавшие её появление, присоединились к ним.
"Почему ты позволил этой незнакомке, чьё обличье не могу разгадать даже я, жить с вами в этом мире?!" — спросила шаманка уиллов, когда предстала перед ними, и ее слова прозвучали как тщательно сдерживаемый шторм. Элегаст и сам бы рассердился, если бы Мать раньше не ушла в Беседку, чтобы побеседовать с Камфорными деревьями и деревьями Драконьей крови, которые рассказывали истории и пели песни о далеких землях давным-давно минувших дней.
"Она восстановила равновесие", — добродушно заявил Элегаст. — "Ее природа сродни природе диатим. Странно, что и тебе это не ясно".
"Это непонятно", — ответила леди Браглей. — Только безумные целестиалы, известные как трансуранцы, раньше теряли память. Ты что, теряешь рассудок?
— Конечно, то, что ты говоришь, неправда, — недоброжелательно намекнул Эйфа, — или ты уже забыла своего старого товарища?
"Выбор Хранителя остается за ним". — Ее было бы не так-то легко заманить в ловушку.
"До Вуцека ни один целестиал не был убит", — вмешалась Нифал, прежде чем Элегаст смог рассказать, что и она, и ее брат теряли время и память. — Есть многое, чего даже мы не знаем.
— Давайте сразу перейдем к делу: я чувствую опасность для вас и для этой галактики, защите которой мы посвятили себя. Я вижу, как сильно ты любишь ее, Элегаст, но не повторяй ошибку Черлиндреи, когда она впустила людей в свой мир; это не выход.
"Разве мы все не получили одно и то же видение?" — философски спросил Элегаст. — Андоуин пал бы под натиском Малевоев, если бы не "Ошибка Черлиндреи"!
— И все же, если бы Люди не прибыли в Небесную реку, Аджиои никогда бы не стали Малевоями! Высокомерие — это настойчивое требование личной интерпретации в качестве единственно верной. Мы еще не знаем всей важности ее решения, но я знаю одно:
пострадал не только наш Андоуин, но три Андоуина!"
— Апейрон и Гиперион — работа детей Вуцека, а не Фата.
Ему не нужно было напоминать об этом, но леди Браглей была склонна слишком легко перекладывать вину на других.
— "Вы, кажется, также забываете, что это соответствует пророчеству", — решительно возразил Эйфа, когда они с сестрой присоединились к спору.
— И что может знать о пророчествах тот, кого коснулась тень?
На какое-то время это заставило Эйфу замолчать, пока он размышлял о глубине её способностей и о том, что именно подразумевали её слова.
— Я не позволял ей пить воду, — спокойно ответил Элегаст, собрав всё своё самообладание. Такой поворот событий обескураживал, но он не собирался спорить с шаманкой. Она была загадочной и своенравной, но, тем не менее, оставалась его верным союзником. — К тому же ей это не интересно. Она просто рада служить во имя любви. Разве не в этом наша цель?
— Я не уверена, что жрица до конца понимает, что такое любовь, отец, — вмешалась Нифал, даже не пытаясь скрыть своё недовольство. Она не забыла, как леди Браглей избегала её, когда она только прибыла на Изорропию. Нифал думала, что простила её, но обида явно не прошла. — Долгая жизнь в одиночестве превратила её в своего рода блюстительницу правил. Я не осуждаю её за это, ведь мы все изменились.
— Нифал, — громогласно произнесла Браглей, привлекая её внимание. — Твое неверное предположение еще больше указывает на проблему: вы пришли незваными и неуравновешенными в мир, который не потерпит ни того, ни другого; да и не смог бы, если уж на то пошло. Даже сейчас я вижу, что это продолжает влиять на вас. — Когда Нифал не ответил, шаманка продолжила. — Все вы — контролируйте свои чрезмерные эмоции и неуместную привязанность. Отправьте незнакомку обратно на луны Иего, и, если она действительно пропавший диатим, они узнают ее.
Но Нифал не была готова так просто это оставить: "Неужели они сильнее нас, чтобы судить об этом? Сколько диатимов пало во время войн? Сколько фата?"
"И в этом суть!" — парировала шаманка. — "Павшие остаются угрозой".
"Вы чувствуете, что она обратилась к тьме, леди Браглей?" — Парировала Нифал.
"Потому что никто из нас не знает..."
"Нифал высказала верное мнение", — начал Элегаст. — "Она восстановила наше равновесие. Если я отошлю ее, Сын и Дочь снова впадут в крайности. Ещё до того, как Источник Равновесия был разрушен, они балансировали на грани."
Эйфа и Нифал были не в восторге от того, что Элегаст говорил о них в таком тоне в присутствии Шаманки, но продолжали хранить каменное молчание, стыдясь, но в то же время понимая, что он пытается её образумить.
"Я знаю, — начала она. — Я пришла, чтобы восстановить Источник Равновесия, чтобы вы могли возродиться, но теперь я вижу, что равновесие всё ещё нарушено, и только Избранный может его восстановить. Я подозреваю, что это связано с тем, что у вас хранится Кинжал Змеи". — Это привлекло их внимание. — "О да, несмотря на присутствие Алтаря, который вы похитили из моего мира, я знаю, что он здесь. Вы не сможете защитить Клинок Мортиса от тех, кто попытается его забрать. Вы не сможете защитить его даже от самих себя!"
"И всё же мы его защитили!" — заявил Эйфа с хитрой улыбкой, как будто этот факт доказывал, что всё сказанное Шаманкой — ложь. Элегаст нахмурился. Ему не понравилось, что они начали видеть в Шаманке врага, и он решил поговорить с ними об этом позже. — "А теперь не могла бы ты починить Колодец и уйти? Тот, кого коснулась тень, как меня, быстро устаёт и нуждается в отдыхе".
Но если он думал, что на этом всё закончится, его ждал сюрприз.
"Нет. Я не думаю, что стоит вооружать это королевство еще одним источником силы. Тьма уже завладела им, хотя вы все отказываетесь это видеть. Эту рану не исцелит никакая вода. Прислушайтесь к моему совету и покиньте эти материальные формы. Возвращайтесь в свой изначальный мир. Только тогда Кинжал и вы трое будете в безопасности.
"Если бы мы хотели безопасности, то не пришли бы сюда", — заявила Нифал.
"Не в нашей природе отказываться от своих обязанностей", — возразил Элегаст, потрясенный тем, что она вообще заговорила об этом.
"Ты уже это сделал!" — горячо возразила леди Браглей. — "Ты что, забыл пророчество, которое было произнесено давным-давно?"
Элегаст вздохнул: "Мы бесконечно спорили об этом. В этом вопросе не ясно, что будет мудрее. Возможно, если мы откажемся от нее, то именно это и приведет к исполнению пророчества! Я не могу так рисковать. Я должен поступить так, как велит мне сердце".
"Решение должно быть за тобой, — смягчилась она, — и я не стану возражать против того, что подсказывает тебе любовь, если в ее основе действительно лежит сострадание. Но знайте вот что: когда я смотрела на нее, то видела, как сильно она любит вас всех. В ней нет притворства..."
"Тогда о чем мы спорим?" — раздраженно воскликнул Эйфа.
"Грядет великая беда", — заявила шаманка.
На лице Элегаста промелькнуло выражение лёгкого упрёка:. "Вы живёте в царстве света, леди Браглей. Возможно, вы не видите ничего, кроме теней, когда покидаете его пределы. Но если бы действительно надвигалась великая катастрофа, разве Осиархи покинули бы свой пост?"
— Возможно, она говорит о своей личной интерпретации пророчества, — заметила Нифал, заставив Эйфу усмехнуться. Но взгляд Элегаста заставил их замолчать.
Невозмутимо, она продолжила: — Скажите мне, что это за пророчество о тёмном Иллатурионе?
— Та, что рождена в хаосе, породит хаос, — отчеканил Эйфа. На его лице отразилось недоумение. — Не знаю, где я это слышал. — Он спросил у остальных, но они тоже не помнили. — Какое отношение это имеет к делу?
— Грядущий упадок не обойдёт Витае стороной, — зловеще предупредила леди Браглей. — Он последует за вами. Если Дочь ослепла от света, а Сын затерялся во тьме, то только с тобой, Элегаст, может быть надежда на равновесие. И это бремя слишком тяжело для большинства. За пределами этой сферы царит хаос. Не думайте, что Враг уснул только потому, что его сдерживают. Есть и другие способы погубить галактику, более изощрённые, чем ярость драконов и гнев Древних. Вам было бы лучше вернуться в Круг Духа. Избранному не нужно ваше присутствие здесь, чтобы явиться. До тех пор я не желаю вас больше видеть...
Шаманка исчезла, оставив всех троих в смятении после её слов и их спора. Элегаст был слишком стар и мудр, чтобы жить вслепую. Мать не принадлежала к Целестиалам и потому была смертной, и хотя Воды Силы и Знания могли сохранить жизнь Тем, она не могла их пить, и даже для Сына и Дочери эти воды были опасны. Но это означало, что Мать состарится и умрёт, хотя и гораздо медленнее, чем в мире за пределами Витае.
"Должно быть, это моё испытание, — подумал он, — как и было предсказано много лет назад. Я должен позволить ей прожить свою жизнь естественным образом... отпустить её... позволить ей умереть...
На следующий день, сказав Матери, что ему нужно отлучиться по делу, Элегаст отправился на луны Иего и навёл справки. Никто о ней не слышал, и, к счастью, за последние годы никто из Маэлиби не сбегал, хотя они и предположили, что она могла быть дочерью кого-то из тех, о ком ничего не известно. Обсуждались и другие предположения, наименее неприятным из которых было то, что она происходила из незапятнанной ветви Сефи. Каким бы ни было ее прошлое, ответы на эти вопросы не могли быть найдены у Диатимов. В конце концов Элегаст пришел к выводу, что кем бы она ни была, это не имеет значения. Важно было только то, кто она есть.
Времена года сменяли друг друга, и мать действительно состарилась слишком быстро, а вместе с тем пришла и меланхолия, потому что она знала, что ее семья будет горевать о ней, когда она уйдет.
И все же какой-то странный голос внутри нее говорил, что ее бросили, что Элегаст мог бы спасти ее, если бы захотел, если бы не придерживался правил и предписаний по отношению к ней. Она часто игнорировала эти голоса, но по мере того, как она становилась старше, они становились громче и настойчивее, и она начала обращать на них больше внимания.
Невозможно с уверенностью сказать, что могло бы произойти, если бы Отец даровал ей бессмертие, как умоляли его Сын и Дочь, настаивая на том, что она особенная, неповторимая и предназначена быть одной из них.
"Возможно, разумнее всего позволить ей выпить и побыть рядом с нами", — подумал Элегаст. Разве она не моя жена и не их приемная мать? Конечно, если бы можно было сделать исключение, то так бы и поступили.
Однако, несмотря на всю свою глубокую и искреннюю привязанность к ней, Элегаст был хранителем закона, а не его нарушителем, даже в такой безвыходной ситуации. И он всегда помнил о пророчестве. В конце концов, хоть это и сильно его огорчило, он решил не рисковать и не нарушать закон, даже ради того, чтобы продлить жизнь своей возлюбленной.
Эйфа так и не простил его за это и с тех пор обвинял Элегаста в том, что он поставил закон выше любви, — и это подпитывало его мрачное уныние. Нифал тоже злилась на отца, считая его менее мудрым и сострадательным, чем он был в её глазах — чем была бы она сама — и это подпитывало её высокомерие.
Мать продолжала стареть, пока однажды, когда вражда между Сыном и Дочерью достигла такого накала, что пошатнула сами устои Витае, голоса в её голове не побудили её взять дело в свои руки. Если Отец не может спасти её, она должна спасти себя ради них. В конце концов, как он справится со всем этим бременем без меня? Как они смогут сохранить равновесие, если меня не будет рядом, чтобы помочь им? Итак, пока Те сражались, она улизнула, чтобы напиться.
Отец сначала расстроится, но потом будет благодарен мне за то, что я сама распорядилась своей судьбой и ему не пришлось делать такой ужасный выбор.
Вода из Источника Силы была восхитительна, ничего вкуснее она в жизни не пробовала. Сладкая, как стручок тамаринда, который растет только весной в Шепчущей роще Пелсанора. Вода мгновенно вернула ей молодость и силы. И в то же время пробудила в ней что-то еще — огромную и удивительную силу, о которой она раньше не подозревала, но которая почему-то казалась ей знакомой.
Но именно горькая вода из Источника Знаний открыла ей, кто она на самом деле...
Так вот почему Элегаст отверг меня! Должно быть, он интуитивно догадался, в чем дело... Неужели он держал меня в рабстве брака, надеясь, что я никогда не узнаю о своем наследии? Надеясь, что я состарюсь и умру? В этом и заключалась его миссия? Не для этого ли явилась та странная женщина, о которой они никогда не говорили? Она разозлилась из-за обмана и интриг, которые, должно быть, плелись за ее спиной... но больше всего ей было обидно. По ее щекам катились жгучие слезы горя и стыда. Какой же я была наивной! Какой слепой и доверчивой! Никогда больше я не буду прислуживать целестиалам! Это они должны склоняться передо мной! Но, возможно, они не знали или были вынуждены делать то, чего не хотели. Она все еще любила их, и ей пришло в голову, что, может быть, они слишком боялись пойти против воли своих хозяев...
Когда Элегаст прибыл, он был измотан тем, что ему снова пришлось разделять Сына и Дочь, чтобы уберечь их от пагубного безумия, которое все чаще овладевало ими.
Но когда он увидел, что она сделала, он застыл как громом пораженный и стал таким же бесцветным, как мраморные статуи в Садах Амитис. Но тут ему в голову пришла мысль: "Я не нарушал закон, а она все равно выпила. Мы можем быть вместе..." — но его остановил ее взгляд. Она была похожа на человека, впервые познавшего великую скорбь. Он никогда раньше не видел такого выражения на ее лице... и в нем читалось подозрение.
