Деньги не пахнут 5

 — Значит, переговоры исключены? — спросил он тихо.

 — Совершенно верно.

 В воздухе повисла ледяная пауза.

 Пирс смотрел с укором, словно хотел приказать всё прекратить, свернуть, замять. Но в глубине взгляда мелькала безысходность.

 Его руки медленно переплелись, суставы побелели от напряжения.

 — Если откажетесь от переговоров, — наконец произнёс он, — поддержки можете не ждать.

 В этой фразе звучало предупреждение. Мол, ответственность можно легко переложить на чужие плечи — никто не заставлял встречаться с журналистами или советом директоров.

 Но реальность была куда суровее слов.

 Восемь из десяти членов совета уже сложили полномочия, а Киссинджер ясно дал понять, что возвращаться не собирается.

 Пирс сжал губы, ничего не ответил. Ведь именно связи с Киссинджером и другими влиятельными фигурами заставили его влезть в это дело. Но теперь всё обрушилось, а ключевые люди отошли в сторону.

 Зато у Сергея Платонова оставался прямой контакт с тем, кто имел решающее слово — с самим Киссинджером.

 Получалось, что Пирсу выгоднее сохранить поддержку Платонова, чем бороться против него.

 Мэннинг снова подал голос, но в словах слышалась растерянность:

 — Переговоры... может, всё же....

 — Никаких переговоров, — прозвучало твёрдо, как выстрел. — Если "Голдман" решит идти другим путём — это будет его выбор.

 Мэннинг попытался возразить, но жест руки оборвал фразу на полуслове.

 Время текло, как густое масло, и казалось, даже воздух стал тяжелее.

 Взгляд скользнул на циферблат часов.

 — Не стоит заставлять гостью ждать, — прозвучало спокойно, но с едва заметным холодком.

 Стрелка часов щёлкнула. За дверью послышались шаги, и воздух в кабинете будто стал гуще. Начиналась следующая сцена.

 Приглушённый голос Пирса, усталый и будто надломленный, прорезал тишину:

 — Пойдём.

 Он говорил с обречённой решимостью человека, который уже знает, что впереди — неприятный разговор, но отступать нельзя.

 Коридоры до конференц-зала тянулись бесконечно, наполненные слабым запахом кофе и металлическим эхом шагов. Каждый звук отдавался под потолком, будто стены сами прислушивались. Воздух здесь был прохладным, сухим — кондиционер гудел ровно, без остановки, заглушая дыхание.

 Когда дверь наконец распахнулась, в глаза сразу бросилось знакомое лицо. Свет из окна падал прямо на него.

 Холмс.

 Рядом с ней — мужчина с каменным лицом, резкими чертами, глазами, острыми, как у ястреба. Челюсть будто высечена из гранита.

 Наверное, это и был Блэквелл.

 Холмс выглядела плохо — под глазами тёмные тени, кожа бледная, губы пересохли. Сидела прямо, но плечи слегка опустились, как будто весь мир навалился на них.

 — Мы, похоже, встречаемся слишком часто в последнее время, — произнеслось спокойно, без нажима.

 Ответа не последовало — лишь тишина, тяжёлая, как свинец.

 — Вы плохо выглядите. Всё в порядке?

 Она чуть приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но её перебил холодный, деловитый голос:

 — Винсент Блэквелл. Представляю интересы госпожи Холмс.

 Каждое слово он произнёс с отточенной вежливостью, за которой чувствовалась сталь.

 — С этого момента любые вопросы — только через меня.

 Он аккуратно достал из портфеля маленький чёрный диктофон и положил его на стол, словно выкладывал оружие перед дуэлью.

 — Можно ли записывать разговор?

 Фраза прозвучала вежливо, но под ней чувствовалось давление — невидимое, ощутимое, как холодный ветер. Предупреждение: каждое слово здесь может стать доказательством.

 — Разумеется.

 На противоположной стороне стола зашуршал другой диктофон — юрист Голдмана не остался в долгу.

 Два крошечных устройства лежали напротив друг друга, будто револьверы перед схваткой.

 Блэквелл начал первым.

 — Против Сергея Платонова подан иск. Нарушение соглашения о неразглашении и клевета. Он передал сведения, защищённые NDA, члену совета директоров компании "Теранос" и исказил их, чтобы вызвать конфликт. Более того, он инициировал публикацию ложной статьи в "Уолл-стрит Таймс". Из-за его действий "Теранос" понёс ущерб — почти 4,9 миллиарда долларов.

 Он медленно повернулся к Пирсу.

 — Ваша компания, "Голдман", знала об этих действиях?

 Вопрос звучал не как вопрос, а как приговор с отсрочкой. Прямая угроза: защищайте Платонова — и окажетесь втянутыми в ту же грязь.

 Пирс взглянул на руководителя юридического отдела. Тот ответил ровно, будто заранее репетировал каждое слово:

 — Прежде всего нужно установить факты. Господин Платонов, признаёте ли вы предъявленные обвинения?

 В комнате воцарилась тишина. Даже часы на стене будто остановились. Все взгляды устремились на Сергея.

 — Ничего из этого не соответствует действительности, — прозвучало твёрдо, без тени сомнения.

 — Ты...! — Холмс резко подалась вперёд, но ладонь Блэквелла тут же легла ей на руку, останавливая.

 — Вы отрицаете оба пункта? — спросил он, сузив глаза.

 — Да.

 Взгляд его стал ещё острее, как лезвие ножа.

 — После вашего ужина с господином Киссинджером его позиция изменилась кардинально. Хотите сказать, что за тем столом о "Теранос" не было ни слова?

 — Разумеется, речь заходила о компании, — ответ прозвучал спокойно, без дрожи. — Но никаких конфиденциальных сведений, охраняемых NDA, не разглашалось.

 — Ложь! — Холмс ударила ладонью по столу, звук разнёсся по комнате, как выстрел.

 Сергей лишь едва заметно пожал плечами.

 — Клянусь, ни разу не нарушал условий соглашения.

 Эти слова прозвучали просто, но в них чувствовалась твёрдость, словно в камне. Он знал договор наизусть, до последней строчки, до последнего исключения. И не пересек границу — даже на толщину волоса.

 Граница была пройдена настолько близко, что казалось, можно было коснуться её — но шаг за черту не последовал. Пальцы судорожно сжимали кресло, дыхание оставалось ровным, а в душе стояла тонкая, но твёрдая решимость — ни сантиметра дальше.

 Юрист лёгкой, но уверенной рукой сдавил плечо Холмс, как бы укладывая разбегающуюся волну эмоций. Потом Винсент Блэкуэлл снова уставился в сторону собеседника — холодный, точный взгляд охотника.

 — Что, собственно, обсуждалось? — голос его прозвучал ровно, словно скальпель.

 — Была показана статья, указано, что речь о "Теранос", высказано предположение: на фоне подозрений в неумехах целесообразно, чтобы Холмс ушла с поста гендиректора, — ответ посыпался кратко, без украшений.

 Тяжёлая пауза заполнила комнату; даже кондиционер, обычно гудевший монотонно, словно притих. Лица вокруг застынули — удивление мгновенно породило эмоции, а эмоции грозили вырвать контроль из рук. Даже Блэкуэлл, казавшийся неуязвимым, на мгновение тронулся.

 Добавилось спокойное уточнение:

 — Для справки — изложенная информация уже публиковалась в открытой статье. Значит, нарушения NDA здесь нет.

 Слова упали, будто тяжёлые камни в тихий пруд; круги сомнений разошлись по поверхности.

 Блэкуэлл приподнял подбородок, и в голосе его прозвучало тихое давление:

 — Даже если нарушений NDA нет, иск о клевете держится. Неужели факты не были искажены ради вреда?

 — Статья о "Теранос", следовательно — искажение отсутствует, — прозвучал ответ ровно.

 — Уверены, что объект статьи — именно "Теранос"?

 — Да. Журналист прямо указал источник.

 Глаза Блэкуэлла засверкали хищным блеском; вопрос сменился обвинением:

 — Разве не была это инсценировка — статья, созданная вами для дискредитации Холмс?

 — Нет.

 — То есть вы не причастны?

 — Скорее косвенно.

 Небольшая пауза. Ничего напыщенного, только сухая фраза:

 — Подслушанные разговоры в кафе у "Теранос" во время due diligence — пересказанная мимолётная болтовня. Никогда не предполагалось, что это станет предметом расследования и публикации.

 — Вы признаёте причастность? — и голос стал ещё острее.

 — Это были лёгкие сплетни. Если судиться с каждым таким словцом, мир задушит чрезмерная строгость.

 Морда Блэкуэлла застыла в выражении недоверия; затем последовал долгий вдох и низкий, наполненный угрозой тон:

 — Это не пустяк. По вашей вине "Теранос" понёс убытки на 4,9 миллиарда.

 Требования выстроились как колонны: сначала — немедленно связаться с журналистом и добиться опровержения; второе — созвониться с Киссинджером и признать, что переданная вами информация не имела оснований. Желание стирать следы, будто никакого события не было.

 Однако беда в том, что такого поворота судьба не возьмёт обратно. Отказ прозвучал коротко, как хлопок двери:

 Отказываюсь. Продолжим в суде.

 Этого и добивались. Место для переговоров закрыто. Единственный путь — судебный зал. Глаза Блэкуэлла на долю секунды дрогнули от удивления; затем последовало спокойное продолжение:

 — К тому же параллельно готовится иск акционеров против "Теранос" за плохое управление — так что будет подан встречный иск.

 — Подумайте, — прошипел Блэкуэлл. — наворотили немало, потери денег через инвестиции, до 4,9 миллиарда — это не сумма для одного человека. Если пойдёте на сотрудничество, претензии могут быть сняты.

 Ответ слепой уверенности:

 — Ценю вашу заботу, но иск состоится.

 Последняя реплика ощутилась как предвестие шторма:

 — Стоит ли это всего того, что вы готовы потерять?

 Холодный воздух совещательной комнаты, запах кофе и краски на документах, тонкий треск бумаги при шуршании папок — всё будто подчеркивало один простой факт: ставка сделана, и риск принят. Конец дискуссии — начало процесса.

 На мгновение в глазах Блэкуэлла мелькнуло нечто, похожее на изумление — словно мысль проскользнула между ресниц: "Что за безумец сидит передо мной?"

 Зал наполнился напряжённым воздухом, будто в нём вспыхнула искра. После этого разговор зашёл по кругу — те же доводы, те же возражения, повторяющиеся как удары маятника. Но со временем в его взгляде произошло едва уловимое изменение.

 — Значит, путь переговоров закрыт.

 Похоже, теперь он понял всё окончательно. Ни угроз, ни уловок — решение идти до конца было очевидно. Однако вместо усталости или раздражения на лице Блэкуэлла проступило что-то иное — уверенность, похожая на азарт перед битвой. Глаза сузились, холодно сверкнув, как лезвие перед первым ударом.

 — Иск против "Теранос" за неэффективное управление окажется куда труднее, чем вы думаете, — произнёс он с оттенком предупреждения.

 — Правда? — прозвучало в ответ спокойно, почти с ленивым интересом.

 — На чём основаны обвинения в неэффективности?

 Слова адвоката были как нож — точные, выверенные, с лёгким намёком на насмешку. Он зондировал слабые места, надеясь выудить суть стратегии. Молчание было бы уместным, но тишина тоже может быть оружием, а слово — приманкой. В этом споре начиналась настоящая информационная война, и каждая фраза могла стать разведкой боем.

 — Начать можно с того, что пост финансового директора пустует уже восемь лет, — прозвучало спокойно.

 — Отсутствие CFO не доказывает неэффективность. Холмс лично привлекала инвестиции и добивалась рекордных показателей, — парировал Блэкуэлл.

 — Без финансового директора любые прогнозы доходов — не более чем сказка.

 — К сожалению, методология прогнозирования защищена NDA. В суде это использовать нельзя.

 — Тогда, может, обсудим случаи мошенничества при внутренней оценке компетенций?

 — Мошенничества не было. "Теранос" владеет собственной технологией, требующей иной методики тестирования. И это тоже подпадает под NDA.

 — Плохие условия труда, массовые увольнения?

 — И показатели текучести кадров защищены тем же соглашением.

 Каждый довод рушился о стену, возведённую из пунктов конфиденциальности. На губах Блэкуэлла расцвела улыбка победителя — тонкая, самодовольная, словно мазок тени по стеклу. В этой улыбке читалось: "Правда и доказательства — разные вещи." Даже если истина существует, её невозможно предъявить суду, если всё скрыто NDA. Любой свидетель, желающий говорить, будет уничтожен ещё до первого слова.

 — Ни один свидетель не выйдет вперёд... Уверены? — последовал вопрос.

 Блэкуэлл медленно опёрся локтем на стол, и его голос стал мягче, но опаснее, как шелест ядовитой змеи:

 — В процессе иногда всплывают самые тёмные тайны. Кто-то смотрел запрещённые сайты с рабочего компьютера, кто-то любит напиваться. Всё это становится достоянием суда. Сколько свидетелей, думаете, готовы рискнуть ради вас?

 Пауза потянулась, гул вентиляции звучал как тяжёлое дыхание. На мгновение в воздухе повисла задумчивая тишина, а затем последовал спокойный жест — лёгкое кивание, будто признание:

 — Аргумент весомый.

 Блэкуэлл почувствовал преимущество и тут же надавил сильнее:

 — Действительно ли стоит ставить карьеру на "смелость" этих людей? Не разумнее ли разрешить вопрос... иначе?

 — А иначе, — значит, выполнить их условия.

 Ответом стал короткий, сухой смешок. Разве он полагал, что всё строится на вере в хрупких свидетелей, готовых под пулями раскрывать правду?

 — Свидетели, о которых речь, — не сотрудники "Теранос", — прозвучало спокойно. — Это члены совета директоров.

 В комнате будто стало тише. Совет директоров "Теранос" — люди весомые, неприкосновенные. Простых работников можно запугать, разрыть их прошлое, выставить грязное бельё напоказ. Но попробуй сделай то же самое с бывшими членами совета.

 Блэкуэлл мгновенно напрягся.

 — Члены совета тоже связаны NDA. Вы ведь знаете это.

 Конечно, знали. NDA стало их щитом и кляпом одновременно. Но этот щит можно было обернуть против владельцев.

 — Известно, — последовал ответ, спокойный, но с лёгкой усмешкой. — Но нарушение NDA — не уголовное преступление. Чтобы подать в суд, требуется инициатива истца.

 На лице адвоката не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнуло беспокойство. Он уже догадался, куда ведут эти слова. И догадка оказалась верной.

 — Если Киссинджер сам нарушит NDA и заговорит, рискнёте ли подать на него в суд?

 Слова упали в тишину, как камень в колодец. Тишина загудела, будто комната сама не поверила услышанному. Запах кофе смешался с металлическим привкусом тревоги. На лице Блэкуэлла застыло то самое выражение, что появляется у человека, осознавшего, что его собственное оружие повернули против него.