Великое княжество Литовское

Его алчная страсть к знаниям может служить примером для всех, кто стремится достичь в жизни каких-либо высот. В семилетнем возрасте он стал учеником частной школы при дворе князя Николая Радзивилла Черного. Образовательный уровень заведения был весьма высок: здесь изучали философию и богословие, иностранные языки и литературу. В тринадцать лет Сапега мог изъясняться, кроме родного, на немецком, польском, латинском и греческом языках. Затем он продолжил обучение в Германии, в Лейпцигском университете. Юная душа жадно впитывала все: идеи Платона и Аристотеля, вольнолюбивые веяния Реформации и европейского Возрождения.

Одаренные люди не редкость, но еще чаще они оказываются неспособными реализовать свои исключительные способности. Лев Сапега сумел применить свое недюжинное дарование и приобретенные знания на пользу государства.

Он пришел, когда само существование Великого княжества Литовского оказалось под большим вопросом, когда Московия и Польша стремились поглотить огромный лакомый кусок в центре Европы. Не в последнюю очередь благодаря Сапеге, ВКЛ сохранилось, не утратило своей индивидуальности, не растворилось в Польше и стало, пожалуй, самым правовым государством средневековой Европы.

После окончания Лейпцигского университета Сапега остался наедине со своими знаниями и мечтами. Он желал быть полезным отечеству, но не представлял, где его место. Тем более сложно было устроиться на службу, что за время, проведенное в Европе, Лев успел вдохнуть полной грудью воздуха свободы. "До этого времени не умел подхалимничать, а учиться уже поздно...", — жалуется Сапега в письме Крыштофу Радзивиллу.

Радзивилл помог юноше необычным способом. Он послал Сапегу к Стефану Баторию — королю Речи Посполитой, якобы по мелким имущественным делам. Расчет оказался верным: Сапега попал на прием к монарху; его безукоризненное владение латынью, рассудительность, блестящая образованность были замечены проницательным Баторием. 23-летний Лев Сапега получает должность королевского писаря, а в следующем году он назначается писарем Великого княжества Литовского.

В 1584 г. король поручает 27-летнему Сапеге возглавить посольство в Москву, целью которого было: достигнуть мирного соглашения. Про ответственность миссии говорило уже то, что Сапегу сопровождало 275 человек прислуги и охраны; также с ним двигались купцы, которые везли товары на 177 возах.

Свою миссию Сапега исполнял в труднейших условиях. Когда посольство находилось в пути, умер царь — Иван Грозный. Бояре дрались между собой за власть, черный люд занялся грабежами и поджогами богатых дворов и торговых лавок, Московия погружалась в хаос. В такой ситуации с людьми Сапеги не церемонились.

Сапега выказал твердость, невзирая на то, что он и все посольство подвергались опасности. По словам С.М. Соловьева, "посол его (Стефана Батория) Лев Сапега, с целью застращать новое московское правительство, объявил, что султан приготовляется к войне с Москвою; требовал, чтобы царь дал королю 120 тысяч золотых за московских пленников, а литовских освободил без выкупа на том основании, что у короля пленники все знатные люди, а у царя простые; чтоб все жалобы литовских людей были удовлетворены и чтоб Федор исключил из своего титула название Ливонского".

Новый царь и его погрязшие в склоках бояре меньше всего хотели воевать с энергичным Стефаном Баторием, и потому пошли на многие уступки. От титула царя Ливонского Федор не отказался, мотивируя тем, что он достался от отца, а вот 900 литовских пленников, которые не чаяли остаться в живых, были отпущены на свободу. Между Речью Посполитой и Москвой было заключено перемирие сроком на 10 лет.

Дипломатический успех Сапеги был оценен и вознагражден королем. В феврале 1585 г. он получает должность подканцлера Великого княжества Литовского, а в июле 1586 г. назначается пожизненным старостой Слонимского воеводства — доходы с которого шли непосредственно Сапеге. То были последние милости могущественного покровителя: 12 декабря 1586 г. король Стефан Баторий умирает.

К этому времени Лев Сапега имел опыт, общественное положение и мог не только обходиться без покровителя, но сам делал политику ВКЛ, Речи Посполитой да и всей Восточной Европы.

Во времена бескоролевья положение ВКЛ было сложным, ситуацией собиралась воспользоваться Москва. И тогда политик предлагает фантастический план объединения Польши, ВКЛ и Московского государства в одну федерацию с единым королем. Возглавить супердержаву было предложено царю Федору Ивановичу.

Почему Сапега с легкостью предложил общий скипетр московскому царю? Сохранился портрет русского государя в письме Сапеги к папскому легату Болоньетти от 10 июля 1584 года: "Великий князь мал ростом; говорит он тихо и очень медленно; рассудка у него мало, или, как другие говорят и как я сам заметил, вовсе нет. Когда он во время моего представления сидел на престоле во всех царских украшениях, то, несмотря на скипетр и державу, все смеялся. Между вельможами раздоры и схватки беспрестанные; так и нынче, сказывали мне, чуть-чуть дело не дошло у них до кровопролития, а государь не таков, чтобы мог этому воспрепятствовать". В общем, при таком короле Сапега мог надеяться и далее проводить нужную ему политику, обезопасив ВКЛ со стороны Московии.

Русский царь некоторое время был озадачен грандиозным планом, а затем включился в соперничество за польский трон. Но там вели ожесточенную борьбу два более реальных конкурента: шведский королевич Сигизмунд (Жигимонт) Ваза и брат австрийского императора — эрцгерцог Максимилиан.

Идея объединения Польши, ВКЛ и Московии позволила некоторым исследователям представить Льва Сапегу сторонником идеи панславинизма — то есть объединения всех славянских государств. Но... Блистательный политик не мог не понимать, что народы ВКЛ и Московии, не смотря на родственность языка и религии, за времена оторванности друг от друга приобрели настолько различный менталитет, что объединение могло произойти не иначе, как через завоевание одного государства другим. Шляхта и магнаты Речи Посполитой, вырывавшие права и вольности у каждого нового короля никогда бы не согласились добровольно жить по законам Москвы. Льву Сапеге просто необходимо было получить время. Он был настоящим господином ситуации, и даже неблагоприятные моменты умел обратить в свою пользу, а заботился политик, по большому счету, только о ВКЛ. Последующие события это подтвердят.

Сапега в полной мере воспользовался и польской неурядицей — вполне обычной в период междуцарствия, когда один король умирает, а выборы следующего растягиваются на долгие месяцы. В это время он возглавлял комиссию по подготовке третьего Статута ВКЛ. За 19 лет до этих событий состоялось соглашение с Польшей, получившее название Люблинской унии, которое многие литовцы продолжали считать национальным позором. Фактически новый Статут позиционировал ВКЛ как независимое государство, имеющие собственные законы и атрибуты власти, а Речь Посполитая становилась федерацией двух держав.

Литовский свод законов был составлен таким образом, что мог вызвать только ненависть поляков, но Сапега заставил признать его хитроумным способом.

Литовцы поддержали Сигизмунда Вазу накануне решающей битвы с Максимилианом. Послы ВКЛ — Глебович и Сапега — находились в это драматическое время при дворе самопровозглашенного короля, однако не спешили решать с ним свои вопросы.

"Но литовцы сознательно затягивали переговоры, — описывает дальнейшие события В. Чаропка. — Война между Сигизмундом и Максимилианом еще не закончилась. Если б победил Максимилиан, то все договоренности с Сигизмундом утратили б свою силу. Не стоило спешить. Глебович и Сапега внимательно следили за событиями. Литовские шпионы находились в двух враждующих войсках. Все время оттуда шли вести. Приближалась решающая битва. Литовцы сделали все возможное, чтобы иметь новости с поля битвы раньше, чем Сигизмунд и его окружение. По дороге в Краков стояли смены лошадей. Свои действия литовцы сохраняли в тайне. Наконец, 24 января под местечком Бычина в Селезии состоялась решающая битва. Войско Яна Замойского разгромило войско Максимилиана. Эрцгерцог попал в плен. Литовские шпионы понесли эту весть в Краков. Не отдыхали, меняли коней — и в путь. На полтора дня опередили они польских вестников. Глебович и Сапега единственные в Кракове узнали о победе Замойского. Вот он подходящий момент для удара в этой напряженной и хитрой дипломатической битве. 27 января литовское посольство заявило, что если Сигизмунд и польский коронационный сейм не примут условий Великого Княжества, то послы, не признав Вазу великим князем, покинут Краков. Ультиматум!

Решительность литовцев испугала Сигизмунда и его приближенных. Не зная о победе Замойского и испугавшись перехода Литвы на сторону Максимилиана, коронационный сейм уступил литовским требованиям и вынудил признать их и Сигизмунда. Таким образом Сигизмунд... обещал передать половину Ливонии Литве и без изучения и обсуждения утвердил Статут. Это была одна из самых ярких побед в истории литовской дипломатии...

Когда же вечером поляки узнали о поражении Максимилиана, то уже поздно было что-то менять — дело было сделано, Литва добилась своего...

В тот же день литовское посольство от имени Великого княжества Литовского принесло клятву Сигизмунду Вазе как великому князю литовскому. В свою очередь и Сигизмунд дал клятву послам в сохранении и преумножении прав, свобод и вольностей Княжества. А 28 января он утвердил и Статут...".

Значение Статута огромно и в законодательном и в политическом плане. Один из создателей Конституции 3 Мая 1791 года, выдающийся польский просветитель Гуго Коллонтай (1750 — 1812 гг.), выступая на сейме Речи Посполитой 28 июня 1791 года, в своей речи произнес:

"Говоря о "Литовском Статуте", я имею в виду ту книгу, о которой нельзя вспоминать без огромного восторга. Это произведение в своей совокупности принесло бессмертную славу Льву Сапеге. "Литовский Статут" делает честь человеческому разуму... "Литовский Статут" составлен настолько разумно, что его можно считать самой совершенной книгой законов во всей Европе".

В нашем нестабильном мире, когда законы меняет едва ли не каждое новое правительство, особого внимания заслуживает тот факт, что Статут действовал 252 года и был отменен лишь в 1840 году при Николае I.

В апреле 1589 года Лев Сапега получает должность канцлера Великого княжества Литовского, с этим назначением он фактически сосредоточил в своих руках внешнюю и внутреннюю политику Литвы. Остается загадкой: как человек, столько сделавший для сохранения независимости ВКЛ и, естественно, неудобный для Польши, получил самую высокую должность. Однако недаром герб рода Сапег носит название "Лис" — и нашему Льву близки повадки самого хитрого представителя животного мира.

Сапега ревностно оберегал свободу ВКЛ. В 1590 году он вступил в длительное противостояние с королем по, казалось бы, малосущественному поводу: Сигизмунд решил назначить поляка на освободившуюся вакансию виленского епископа, но получил протест Льва Сапеги. Конфликт между королем Речи Посполитой и канцлером ВКЛ растянулся на целое десятилетие, и все же виленским епископом стал выходец из Великого княжества Литовского. Без утверждения Львом Сапегой ни один документ короля не имел юридической силы на территории ВКЛ.

На могиле римского диктатора Луция Корнеллия Суллы была примерно такая эпитафия: Никто не сделал больше добра своим друзьям, никто не сделал больше зла своим врагам. Если одной фразой дать характеристику Льву Сапеге, то получится следующее: Никто не сделал больше добра для отечества, никто не причинил больше зла его врагам.

Сапега был разным: коварным и благородным, бескомпромиссным и толерантным, щедрым и бережливым, — но всегда он оставался Гражданином. Общественная польза была для него высшим мерилом, и ради нее он соответствовал животному, изображенному на родовом гербе. В донесении королю Сигизмунду о делах московских Сапега выражает свое видение благополучного государства:

"В обществе благоустроенном позволительно быть другом, или сродником, но прежде всего должно быть гражданином; разум и опыт согласны в том между собою. Величие Греции и Рима с тех пор поколебалось в основании своем, как начали уклоняться от строгого наблюдения сей истины и перетолковали ее наоборот; гибельны были следствия такового заблуждения. Скоро выгоды частные взяли перевес над выгодами общественными, голос любви к отечеству замолк перед голосом корысти; повреждение нравов не мешало порыву страстей, число продажных душ увеличивалось, потухла любовь к отечеству в Греции, в Риме не видать стало ничего Римского; какой переворот! наконец преступления и пороки, терпимость злодеяния и бесчеловечия приблизили мгновение совершенного разрушения толикой славы этих колоссов, которая и теперь еще нас изумляет. Так отмщевает истина за пренебрежение законов справедливости! И Русь, наше любезное отечество, подпала под иго Татарское от того наипаче, что Владимир Великий, переставши быть царем, сделался под конец отцом только детей своих".

Союз христианских церквей

9 октября 1596 г. на церковном Соборе в Бресте был подписан документ, провозгласивший объединение католической и православной церквей на территории Великого княжества Литовского. Давняя мечта лучших умов человечества о воссоединении христиан сбылась (по крайней мере, в границах одного государства, но кому-то надо быть первым).

В первом тысячелетии христианство распространилось на всей территории бескрайней Римской империи. Но... Владения, расположенные в Европе, Азии и Африке, объединенные римским орлом, продолжали хранить разного рода несходства, даже помимо своей воли. "...под внешним блеском греко-римской культуры с самого начала таились глубокие различия уже в народном характере римлян и греков, сирийцев и египтян, принадлежавших к одной централизованной Империи, — анализирует Вильгельм де Фрис. — Для римлянина были характерны трезвость и ясность мышления; его ум был направлен в первую очередь на практические дела, на конкретную жизнь и на ее организацию, на право и государство. Грек, напротив, концентрировался больше на "теорию", на созерцание божественного, он любил умозрительные рассуждения и богословские споры".

Относительная сложность новой религии не способствовала унификации церковной службы, трактовка священного писания в разных общинах также отличалась. И это считалось нормальным — до тех пор, пока толкование Библии не переходило в ересь.

Основная структура богослужения сложилась более-менее одинаковой, "однако, в частностях" — отмечает де Фрис -, в первую очередь, в формировании текстов молитв царила свобода. "Дидахе" или "Учение Двенадцати Апостолов", разрешала пророку при богослужении молиться "как он хочет"... Иустин свидетельствует, что предстоятель общины возносил евхаристическую молитву "сколько он сможет"... Следовательно, он должен был импровизировать...

Это различие в литургических формах в первые столетия считалось в общем неважным. Епископ Фирмиллиан Кесарийский подчеркивает в одном из писем папе Стефану I (254 — 257), сохранившимся в переписке святого Киприана, что многое в обычаях Церкви в отдельных областях различно, но существенное единство от этого не страдает. Существовала большая свобода и возможность адаптации. Так, например, было вполне возможно, что азиатский епископ, святой Поликарп, праздновал вместе с папой Аникитой (155 — 156) в Риме Святую Пасху, хотя они и не смогли прийти к согласию о дате Пасхи.