— Над чем стоит задуматься, — продолжает он. — Так это над тем, что, возможно, Бог не любит вас. Может быть, Господь даже ненавидит нас всех. Но это не худшее из того, что могло бы произойти.

Как виделось Тайлеру, получить внимание Бога плохим поведением лучше, чем не получать его вообще. Может потому, что Божья ненависть лучше, чем Его безразличие.

Если бы у вас был выбор, стать злейшим врагом Господа — или же никем, — что бы вы выбрали?

По Тайлеру Дердену, мы — нежеланные Божьи дети, без особого места в истории и без особой значимости.

Пока не привлечем внимание Господа — у нас нет никакой надежды ни на проклятие, ни на Искупление.

Что хуже — ад, или вообще ничто?

Только пойманными и понесшими наказание можем мы спастись.

— Сжечь Лувр, — говорит механик. — И подтереть задницу Моной Лизой. Тогда, по крайней мере, Бог будет знать наши имена.

Чем ниже падешь — тем выше вознесешься. Чем дальше сбежишь — тем больше Господь возжелает, чтобы ты вернулся.

— Если бы блудный сын никогда не покидал дом, — говорит механик. — Упитанный телец остался бы жив.

Недостаточно просто превысить численность песчинок на берегу или звезд в небе.

Механик выводит черный "корниш" на старое промежуточное шоссе без объездной полосы, и за нами уже вытянулась цепь грузовиков, которые идут на разрешенной законом предельной скорости. "Корниш" наполняется светом фар идущих за нами машин, и вот они мы, за разговором, отражаемся на ветровом стекле. Едем в пределах ограничения скорости. Настолько быстро, насколько позволяет закон.

Закон есть закон, сказал бы Тайлер. Превысить скорость — это все равно, что разжечь пожар; все равно, что установить бомбу; все равно, что застрелить человека.

Преступник есть преступник есть преступник.

— На прошлой неделе мы набрали еще четыре бойцовских клуба, — говорит механик. — Может, Большой Боб возьмет на себя пуск нового филиала, когда найдется бар.

Так что на следующей неделе он пробежится по правилам с Большим Бобом и даст ему собственный бойцовский клуб.

С этого момента и в дальнейшем, когда лидер открывает бойцовский клуб, когда все стоят вокруг пятна света в середине подвала в ожидании, лидер остается в темноте и расхаживает кругами за пределами толпы.

Спрашиваю — "А кто составил эти новые правила? Тайлер?"

Механик улыбается в ответ:

— Сами знаете, кто составляет правила.

"Новое правило — никто не должен находиться в центре бойцовского клуба", — говорит он, — "Никто не станет центром внимания бойцовского клуба, кроме двух дерущихся". Голос лидера зазвучит, медленно перемещаясь вокруг толпы во тьме. Одни люди в толпе будут смотреть на других через пустой центр помещения.

Теперь так будет во всех бойцовских клубах.

Найти бар или гараж, чтобы основать бойцовский клуб — не проблема; в первом из баров, — в том, где по-прежнему собирается изначальный бойцовский клуб, — собирают месячную выручку только за одну субботнюю ночь бойцовского клуба.

Со слов механика, еще одно новое правило бойцовского клуба — бойцовский клуб всегда останется бесплатным. Вступление никогда не будет ничего стоить. Механик кричит, высунувшись из окна, навстречу движению и ночному ветру, который обдувающет машину:

— Нам нужны вы, а не ваши деньги!

Механик орет в окно:

— На то время, пока ты в бойцовском клубе, ты не сумма твоих денег в банке! Твоя работа — это не ты сам! Твоя семья — не ты сам, и ты не тот, кем себя считаешь!

Механик орет против ветра:

— Твое имя — не ты сам!

Космическая обезьяна на заднем сиденье подхватывает:

— Твои проблемы — не ты сам!

Механик орет:

— Твои проблемы — не ты сам!

Космическая обезьяна выкрикивает:

— Твой возраст — не ты сам!

Механик орет:

— Твой возраст — не ты сам!

Потом механик вылетает на встречную полосу, заливая машину светом фар через ветровое стекло, спокойный как под градом ударов. Одна машина, а за ней и другая, несутся на нас лоб в лоб, трубя сигналами, а механик выворачивает руль ровно настолько, чтобы вплотную проскочить каждую.

На нас, становясь все больше и больше, несутся фары, сигналы ревут, а механик тянется вперед, в сияние и шум, и кричит:

— Твои надежды — не ты сам!

Никто не подхватывает выкрик.

На этот раз идущая навстречу машина сворачивает как раз в тот момент, чтобы спасти нас.

Еще одна машина идет лоб в лоб, фары мигают: ярче, слабее, ярче, слабее, ревет сигнал, а механик орет:

— Тебе не спастись!

Механик не сворачивает, сворачивает идущая в лоб машина.

Новая машина, и механик орет:

— Однажды каждому из нас придется умереть!

На этот раз идущая на нас машина пытается свернуть, но механик перерезает ей дорогу. Машина изворачивается, а механик выходит ей в лоб, снова и снова.

Кожа идет мурашками в этот миг. В такие моменты ничто не имеет значения. Посмотри на звезды, и тебя не станет. Ничто не имеет значения. Ни твой багаж. Ни дурной запах изо рта. За окнами темно, а вокруг ревут сигналы машин. Фары мерцают, ярче и слабее, тебе в лицо, и никогда больше ты не пойдешь на работу.

Никогда больше не сменишь прическу.

— Быстрее, — говорит механик.

Машина снова уворачивается, а механик опять становится на ее пути.

— Что, — спрашивает механик. — Что бы вы хотели сделать, прежде чем умрете?

Тут же идущая навстречу машина визжит сигналом, и сидит механик, настолько спокойный, что кажется визуально далеко от меня, сидящего на переднем сиденье рядом с ним, и говорит:

— Десять секунд до столкновения.

— Девять.

— Восемь.

— Семь.

— Шесть.

"Работа!", — выкрикиваю в ответ, — "Я хотел бы уйти с работы".

Визг проносится мимо, когда машина уклоняется, а механик не идет на столкновение.

Новые огни появляются прямо впереди нас, а механик оборачивается к трем обезьянам-космонавтам на заднем сиденье.

— Эй, космические обезьяны, — говорит он. — Вы видели правила игры. Вываливайте, иначе мы все умрем.

По правую сторону проезжает машина с наклейкой на бампере, где говорится "Пьяным вожу лучше". В газетах писали, что однажды утром тысячи таких бамперных наклеек появились на машинах из ниоткуда. На других наклейках слова вроде "Разбейте меня в лепешку".

"Пьяные водители против матерей".

"Используйте всех животных как вторсырье".

Читая статью об этом, я понимал, что это протащил Дезинформационный Комитет. Или Подрывной Комитет.

Наш ясный и трезвый механик бойцовского клуба, сидящий возле меня, рассказывает, мол, да, такие бамперные наклейки про пьяных — часть Проекта Разгром.

Три космические обезьяны притихли на заднем сиденье.

Подрывной Комитет печатает карманные карточки авиалиний, на которых изображены пассажиры, дерущиеся за кислородные маски, пока их авиалайнер в огне летит на скалы со скоростью в тысячу миль в час.

Подрывной и Дезинформационный Комитеты тягаются друг с другом в разработке компьютерного вируса, который заставил бы банкоматы тошнить до блевоты, бурями десяти— и двадцатидолларовых банкнот.

С резким щелчком загорается зажигалка, а механик просит меня зажечь свечи на именинном торте.

Зажигаю свечки, и торт мерцает легкими отблесками света.

— Что бы вы все хотели сделать, прежде чем умрете? — спрашивает механик, и выносит нас на путь идущего в лоб грузовика. Грузовик врубает сигнал, раз за разом наполняя воздух длинными гудками, и фары грузовика светят ярче и ярче, как восходящее солнце, сверкая на улыбке механика.

— Быстрее, загадывайте желания, — говорит он, разглядывая в зеркало заднего обзора трех сидящих на заднем сиденье обезьян-космонавтов. — У нас осталось пять секунд до забвения.

— Раз, — говорит он.

— Два.

Грузовик заполняет все пространство перед нами, ревущий и ослепительно яркий.

— Три.

— Прокатиться на лошади, — долетает с заднего сиденья.

— Построить дом, — слышен другой голос.

— Сделать татуировку.

Механик отвечает:

— Верьте в меня — и вы умрете навечно!

Слишком поздно, грузовик сворачивает, и механик тоже выворачивает руль, но багажник нашего "корниша" хлестко отбрасывается краем бампера грузовика.

Тогда я этого не понимал; я видел только свет промелькнувших во тьме фар грузовика и почувствовал, как меня швырнуло сначала на боковую дверцу, а потом на именинный торт и на механика за рулем.

Механик распластался на руле, пытаясь выровнять машину, и свечи на торте погасли. В течение одной секунды совершенства внутри жаркого кожаного салона было темно, и наши крики слились в одну высокую ноту, в консонансе с низким утробным ревом сигнала грузовика, и мы потеряли контроль, право выбора, цель и выход — и мы умерли.

Сейчас мне хотелось только умереть. Я — ничто в этом мире, по сравнению с Тайлером.

Я беспомощен.

Я глуп, и всегда только желаю вещей и цепляюсь за вещи.

За собственную мелкую жизнь. За свою дерьмовую работенку. За шведскую мебель. Я ни за что, нет, никогда никому не рассказывал этого, но до встречи с Тайлером я собирался купить собачку и назвать ее Антураж.

Вот такой паршивой может стать жизнь.

Убейте меня.

Хватаю руль и выдергиваю машину назад на встречную полосу.

Немедленно!

Приготовиться к эвакуации души.

Немедленно!

Механик борется за руль, чтобы вырулить в канаву, а я борюсь, чтобы взять, блядь, и сдохнуть.

Немедленно! Восхитительное чудо смерти, когда в этот миг ходишь и говоришь, а в следующий — ты предмет.

Я ничто, и даже более того.

Холодный.

Невидимый.

Чувствую запах кожи. Ремень безопасности скручивает меня как смирительная рубашка, а когда пытаюсь сесть — бьюсь головой об руль. Болит сильнее, чем должно бы. Моя голова покоится на сгибе руки механика, и когда смотрю вверх, мои глаза могут разглядеть лицо механика в темноте, — он улыбается и ведет машину, и в ветровое стекло я вижу звезды.

Руки и лицо у меня в чем-то липком.

Кровь?

Сливочный крем.

Механик смотрит вниз:

— С Днем рожденья.

Чувствую запах дыма и вспоминаю именинный торт.

— Я вашей головой чуть не сломал руль, — говорит.

И ничего кроме, лишь ночной воздух и запах дыма, и звезды, и механик, улыбающийся и ведущий машину, моя голова в его руке, — и внезапно мне совсем не хочется вставать.

"Где торт?"

Механик отвечает:

— На полу.

Только ночной воздух и крепчающий запах дыма.

Я загадал желание?

Вверху надо мной улыбающееся лицо очерченное звездным небом за стеклом.

— Эти праздничные свечи, — говорит оно. — Из разряда негасимых.

В свете звезд глаза приспосабливаются настолько, что я могу рассмотреть, как поднимается дымок от маленьких огоньков, разбросанных вокруг нас по коврику.

Глава 16

Механик бойцовского клуба жмет на газ, буйствуя за рулем в тихой манере, и сегодня ночью мы все еще должны сделать что-то важное.

Одна из вещей, которым нужно научиться перед наступлением конца цивилизации — смотреть на звезды и уметь высказать к чему я иду. Вокруг тихо, кадиллак словно едет сквозь открытый космос. Мы, должно быть, съехали с шоссе. Трое парней на заднем сиденье отключились или уснули.

— Вы побывали на волосок от жизни, — говорит механик.

Снимает одну руку с рулевого колеса и касается длинного рубца, вспухшего на моем лбу от удара о руль. Лоб опух настолько, что нависает над глазами, а механик проводит кончиком холодного пальца по всей длине вздутия. "Корниш" попадает в ухаб, и боль будто вспухает над глазами, как тень полей шляпы, опоясывающая лоб. Смятый капот скрипит, бампер лает и визжит в тишине, окружающей нас, несущихся по ночной дороге.

Механик рассказывает, мол, задний бампер "корниша" болтается на креплениях, его почти полностью оторвало, когда зацепили край переднего бампера грузовика.

Сспрашиваю — сегодняшней ночью у него такое домашнее задание по Проекту Разгром?

— Частично, — отвечает он. — Еще мне нужно было сделать четыре человеческих жертвоприношения и погрузить жир.

"Жир?"

— Жир для мыла.

"А что планирует Тайлер?"

Механик начинает рассказывать, и его слова — один в один слова Тайлера Дердена.

— Я вижу сильнейших и умнейших людей из всех, живших на свете, — говорит, а лицо его обрамлено светом звезд из окна водителя. — И эти люди заправляют машины и обслуживают столики.

Силуэт его лба, бровей, спуск носа, пластичный профиль рта, шевелящиеся губы, — все это очерчено черным посреди звездного света.

— Если бы мы смогли поместить этих людей в тренировочные лагеря и завершить их развитие.

— Все, что делает пистолет — это фокусирует взрыв в одном направлении.

— Получаем класс сильных и молодых мужчин и женщин, которые хотят посвятить чему-то жизни. Реклама навязывает этим людям погоню за машинами и тряпками, которые им не нужны. Поколения работают в дерьме, чтобы купить дерьмо, им не нужное.

— В нашем поколении нам не досталось ни великой войны, ни великой депрессии, но все равно, есть великая духовная война. У нас есть великий переворот против культуры. Наша депрессия — наша жизнь. Наша депрессия духовна.

— Мы должны открыть этим мужчинам и женщинам свободу, порабощая их, и открыть им смелость, запугивая.

— Наполеон хвалился, что может выучить людей жертвовать жизнью ради обрывка ленты.

— Представьте, как мы объявим забастовку, и никто не станет работать, пока мы не перераспределим мировые ценности.

— Представьте, как охотитесь на лосей в пропитанных влагой лесах, окружающих руины Рокфеллер-Центра.

— То, что вы сказали насчет работы, — говорит механик. — Вы в самом деле хотите?

"Да, в самом деле".

— Потому сегодня ночью мы и в пути, — отвечает он.

Мы отряд охотников, и охотимся за жиром.

Мы едем на свалку медицинских отходов.

Едем на станцию уничтожения медицинских отходов, и там, среди выброшенных хирургических простыней и бинтов, удаленных опухолей десятилетней давности, капельниц и отработанных иголок, — жуткие вещи, и правда жуткие вещи, — среди образцов крови и ампутированных интимных кусочков, мы найдем больше денег, чем смогли бы утащить за одну ночь, даже если бы прибыли на грузовике с цистерной.

Мы найдем денег достаточно, чтобы загрузить этот "корниш" от крыши до пола.

— Жир, — говорит механик. — Липосакционный жир, откачанный из богатейших бедер Америки. Из богатейших, жирнейших задниц в мире.

Наша цель — большие красные пакеты липосакционного жира, которые мы отвезем на Пэйпер-Стрит, растопим и смешаем со щелоком и розмарином, и продадим назад, тем самым людям, что платили за его откачку. По двадцать баксов за брусок его смогут позволить себе только такие люди.