— Безмозглая курица! — громким шёпотом выругался граф, не зная, что ответить.
В поисках поддержки он повернулся к Филиппу, но тот давился от смеха и вытирал слёзы. У Луи пропал дар речи. С шумом выдохнув воздух, он заявил:
— Филипп, я понимаю, что ты испытываешь нежные чувства к моей сестре, но это ещё не даёт тебе права во всём ей потакать в ущерб моему авторитету. Может, теперь ты сам ей объяснишь, что время от времени порядочные католички ходят на мессу?
Филипп неопределенно пожал плечами, последний раз всхлипнул от смеха, отдышался и начал свою часть воспитательной лекции:
— Графиня, на сей раз ваш брат совершенно прав. Вы ведёте себя несколько необдуманно, с таким легкомыслием относясь к религиозной стороне жизни. У вас до сих пор нет духовника, вы не посещаете мессу и вообще вас ни разу со дня появления в Париже не видели в церкви. В городе ходят нехорошие слухи, которые не лучшим образом отражаются на вашей репутации. Поверьте, церковь в состоянии испортить жизнь и вам, и графу де Бюсси. Почему бы вам не составить компанию той же герцогине Монпасье и не сходить на мессу или причастие вместе с ней?
Регину передёрнуло и она с раздражением бросила им обоим:
— А не проще ли оставить меня в покое раз и навсегда? По-моему, за пятнадцать лет в монастыре я прочитала молитв на всю оставшуюся жизнь, а заодно и во всех грехах заранее покаялась. Ну, в конце концов, куплю себе десяток индульгенций и папа римский успокоится, я думаю.
От такого проявления немыслимого вольнодумства Филипп растерялся. Луи выразительно посмотрел на друга: мол, убедился?
— Я решительно не знаю, что мне с ней делать, — сокрушался на другой день Луи, когда они с Филиппом гуляли по набережной, щеголяя модными нарядами.
— Какой сюрприз она преподнесла тебе, мой друг, на этот раз?
— Что тебе на это сказать? Она сама и есть сюрприз. Бог мой, как всё понятно и ясно было в моей жизни до её приезда! Друзья и враги, любовницы и просто хорошие приятельницы. Мир делился на чёрное и белое. Любовные интрижки, особенно с небезызвестной тебе особой королевской крови, и дуэли были всего лишь острыми приправами к раз и навсегда уготованному для меня, первому дворянину Франции, образу жизни. Я знал, что, когда и как нужно сделать. Правила игры были определены раз и навсегда. Возможно, это блюдо было несколько пресновато, раз уж меня так тянуло пройтись время от времени по лезвию ножа, подразнить королевское семейство или ввязаться в драку. И вдруг появляется она. Юная восторженная девочка, которая за один вечер покоряет Лувр, порти кровь королеве-матери своей надменностью и независимостью и, подобно лёгкому ветерку, гуляет по улицам города, болтает с прачками и пляшет на гуляньях за городом с рыбаками и студентами. Держит железной хваткой всю прислугу в доме, смеётся над священниками и кормит бездомных ребятишек и собак со всего квартала. Третьего дня я ей непременно захотелось прокатиться по Сене именно на барже. Разумеется, она выбрала самую большую и грязную. Там, видите ли, был чудный кормщик маленького роста, но с огромной, как у гнома, бородой. И что ты думаешь? Она уговорила его взять её на борт и полдня болтала с ним бог весть о чём, хлебала из одного котла с грузчиками рыбную похлёбку и хохотала над их солёными шуточками. Что я должен был обо всём этом думать?
— Что Регина не такая, как все известные тебе женщины, — мягко улыбнулся Филипп, — по крайней мере, я что-то с трудом себе представляю, как твоя обожаемая Марго запросто беседует с простолюдином.
— Обожаемая Марго, — хмыкнул Луи, — до недавних пор я ведь действительно думал, что Марго — бесценный бриллиант. Я много о чём думал раньше по-другому.
— Пока не появилась Регина...
— Да, пока не появилась она. Умеющая так легко нарушать правила и устанавливать свои законы. Осмеливающаяся делать то, чего ей на самом деле хочется. Удивительно храбрая и ... настоящая. Да, она настоящая. И я рядом с ней становлюсь настоящим. Браню её на весь дом, швыряю бешеные деньги на любой её каприз, нагло смеюсь на придворными клушами, которые пытаются ей подражать, смеюсь во всё горло и не скрываю своего страха за неё.
— И тебе это не нравится?
— Меня это пугает. Да-да, мой добрый друг, ты не ослышался. Бесстрашный Бюсси боится. Боится того, что годами выстраиваемая жизнь вот-вот перевернётся с ног на голову и я запутаюсь сам в себе.
ГЛАВА IV. Лувр
"Под чужую музыку женщины лишь исполняют танцы... А танцуют только под свою".
Б. Васильев "И был вечер, и было утро..."
И всё же Регине было легче — у неё началась новая жизнь. Роскошные балы во дворце, наряды и драгоценности, галантные поклонники, бесконечные споры и беседы с Екатериной-Марией, прогулки по городу. Каждый день она узнавала для себя что-то новое, в мире, открывшемся ей теперь, была не только тоска и недозволенная любовь к Луи. Были рассветы и закаты, Сена и рынок, сонеты и танцы, друзья и недоброжелатели. Последними, надо сказать, Регина умела обзаводиться с той же лёгкостью, что и её брат. Особенно невзлюбил её "Летучий эскадрон любви" королевы-матери и, если начистоту, то было за что. Во-первых, поразительная красота её затмевала всех прелестниц Летучего эскадрона вместе взятых. Стоило Регине появиться в обществе, как большинство мужчин дружно поворачивали головы в её сторону, порой рискуя свернуть шею или нарваться на грозный взгляд Бюсси. Поистине, внешность юной графини была сущим наказанием для её брата: он и восхищался ею, и сходил с ума от ревности и беспокойства, и, как и все почти, пугался необъяснимой власти её чар. Во-вторых, Регина была прекрасно осведомлена и о своих достоинствах, и об истинных размерах своего немалого состояния, и о том, что и кто говорил о ней в Лувре, и потому поглядывала на королевских фрейлин свысока. Беря пример с брата, она вела себя, как королева, и каждый раз склоняясь в поклоне перед королевской четой или принцами крови, делала это столь снисходительно, что её надменности мог позавидовать даже Луи. И к тому же красота графини сыграла с ней самой злую шутку: это была не та тонкая, притягивающая взгляды и сердца, прелесть, и не радующая глаз тёплая земная красота, нет — это был удар, ожог, яркая и завораживающая вспышка, внушающая, скорее, необъяснимый трепет и слепую страсть, лишающую воли и рассудка. Да, у неё было много поклонников, многие мужчины желали сделать её своей любовницей и почти все они скорее ненавидели её, чем любили, потому что — боялись и сами себе не хотели сознаваться в своём страхе. Исключением были Луи, Филипп и Шарль Майенн. Луи — потому что был слеплен из того же теста и в жилах его текла та же кровь. Шарль был достаточно легкомысленным и избалованным жизнью, чтобы всерьёз страдать или переживать по какой бы то ни было причине. А Филипп — просто любил её.
Но главной бедой для Регины, как ни странно, оказалась не её красота и вызываемые ею желания, а самая банальная вещь при дворе — язык веера. Как говорится, беда пришла, откуда не ждали. Первой заподозрила неладное Екатерина-Мария, обучавшая подругу различным светским премудростям.
— Итак, запоминай, — медленно объясняла и показывала герцогиня, — ответ "да" — касаешься открытым — запомни, открытым! — веером правой щеки. Веер держишь в левой руке! Ни в коем случае не перепутай! Если открытым веером в правой руке касаешься левой щеки — это значит "нет". Поняла?
Регина, всё до мелочей схватывавшая на лету, кивала головой и запоминала каждое слово подруги. Но стоило ей услышать голос Луи или просто его имя, упомянутое кем-то в разговоре, и все её мысли и чувства устремлялись к нему. Веер тогда оказывался не в той руке или же закрывался не вовремя. Екатерина-Мария злилась, рычала и шипела и заставляла Регину зубрить снова и снова.
— Если ты подаёшь веер нижним концом, значит, ты этого человека презираешь. А если верхним — принимаешь его любовь. И не вздумай перепутать! Над тобой весь Лувр смеяться будет!
Присутствовавший при этих уроках Шарль покатывался со смеху.
— Графиня, я бы на вашем месте или вообще веер в руки не брал, или очень осторожно обмахивался им, не более. Любые манипуляции с ним в ваших прекрасных руках рано или поздно приведут к катастрофе!
Регина злилась, швыряла веер в Шарля и грозилась обратиться к королю с просьбой запретить веера при дворе. Учитывая склонность Генриха III к разного рода реформам (разумность которых признавали даже Гизы!) и сверхъестественную власть над мужчинами, которую при желании использовала Регина, в это нетрудно было поверить.
Герцогиня объясняла эту рассеянность тем, что после монотонной и размеренной жизни в обители контраст оказался чересчур разительным и некоторые вещи никак не могли упорядоченно поместиться в юной головке Регины. Она не догадывалась, что по сравнению с бурей, бушевавшей в душе девушки, тонкости придворного этикета и даже последние сплетни и новости двора — разумеется, если они не касались Луи, — казались Регине не стоящими внимания пустяками. Но порой подобные "мелочи" могли оказаться гораздо значительней, в чём однажды Регине пришлось убедиться на собственном опыте.
Почти одновременно с графиней де Ренель при дворе появился юный виконт де Юро, по протекции родственников попавший не много ни мало в свиту принца Конде. Недавно вылетевший из провинциального родительского гнезда юнец на одном из балов увидел знаменитую сестру не менее знаменитого Бюсси и, ослеплённый красотой графини, влюбился без памяти. Досаждать своими ухаживаниями он долго не решался, зная крутой нрав и внушительный список дуэлей её брата, и потому привлекал её внимание к своей персоне как только мог. И добился-таки своего: рассеянный взгляд Регины скользнул по разряженному в пух и прах виконту. Юноша так хотел понравиться графине, что использовал весь арсенал луврского модника и, разумеется, перестарался. Разноцветье его аляповатого наряда на фоне входивших в моду строгих испанских колетов Бюсси и Филиппа особенно бросалось в глаза, так что не заметить его было бы трудно. Регина во все глаза уставилась на Юро и не смогла сдержать весёлой улыбки — уж больно забавен был этот глупый щёголь. Но, как известно, влюблённые видят только то, что хотят увидеть, и её улыбка была неверно истолкована. Улучив подходящий момент, юноша незаметно вложил в руку графини записку с просьбой о встрече. Регина как раз в этот самый момент заметила Бюсси, подозрительно увлечённо беседовавшего с прелестной Фоссезой. Не укол — резкий удар ревности толкнул в самое сердце и она даже не заметила подошедшего виконта, а его записка выскользнула из ослабевшей ладони.
Через мгновение Регина уже вцепилась в локоть Екатерины-Марии, ища у неё поддержки.
— Что с тобой? На тебе лица нет, — встревожилась герцогиня.
— Ничего. Голова закружилась что-то. Здесь слишком душно и у фрейлин Марго ужасные духи. От них так воняет, — Регина брезгливо сморщила нос.
— Ну да, не все же у нас настолько избалованы, как ты, чтобы вечерами не вылезать из лохани с водой, — снисходительно улыбнулась старшая подруга.
— Не переношу этой вони, блох и вшей, — её передёрнуло от отвращения.
— Да уж, слухи о твоих чудачествах и о том, как ты загоняла прислугу, заставляя перетряхивать перины и со щелоком отмывать весь дом, распространились далеко. Тебе этому в обители что ли научили?
— Там меня чуть блаженной не объявили, когда я полезла купаться в реку. Не знаю, Франсуаза с младенчества приучила, а откуда она это взяла, надо у неё спрашивать. Тебе не кажется странным, что мой брат уделяет такое внимание Фоссезе?
— Было бы странным, если бы он так вился вокруг какого-нибудь мужчины. Чем тебе Фоссеза не угодила? Ему же надо как-то отвлекать внимание от их переглядываний с Маргаритой. К тому же, скажу тебе по секрету, твой братец частенько атакует на нескольких направлениях разные армии.
На губах Регины стыла дежурная улыбка, а непринуждённо болтавшая Екатерина-Мария даже не подозревала, как больно ранят подругу эти, казалось бы, ничего не значащие слова. Упрямо наполнявшиеся слезами глаза остановились на виконте де Юро, лицо которого сияло радостной улыбкой. Она смотрела в его сторону, но ничего не видела, ей важно было НЕ смотреть в сторону Луи и Фоссезы. Нервничая, она теребила несчастный веер и, сама того не заметив, переложила открытый веер из правой руки в левую и сложила его. Виконт, не сводивший с Регины жадных глаз, не мог пропустить такой жест, означавший только одно: приходи сегодня, я буду ждать. Екатерина-Мария, вопреки словам Регины, заподозрила неладное и, увидев её манипуляции с веером, буквально выдернула дорогую безделушку из её рук.
— Что ты опять терзаешь несчастный веер? Сколько можно тебе повторять — каждый твой жест имеет значение, нельзя, категорически нельзя просто так играть на глазах у всех с этой вещицей, иначе тебя неверно поймут. Мало ли кто мог на тебя сейчас смотреть! Ты совершенно не думаешь об этом!
Продолжая раздражённо шипеть на подругу, герцогиня потащила её в удалённый внутренний дворик Лувра, где принято было в последнее время справлять естественные нужды несовершенного организма. О виконте де Юро никто из них и не думал вовсе. Зато юный влюблённый еле дожил до вечера. Встретиться с графиней в Лувре ему больше не удалось и он решил действовать с той отчаянной дерзостью, присущей самоуверенной и недальновидной молодости.
Бюсси, возвращавшийся, как всегда за полночь, — в этот раз от Франциски де Монморанси-Фоссе — стал свидетелем очень интересной сцены. Изогнутый серебряный рог луны наливался силой и очень хорошо освещал ночную улицу и в этом предательском свете, цепляясь за малейшие выступы, на балкон спальни Регины карабкался какой-то мужчина. Первая мысль была горько-циничной: "А сестрица делает успехи. Без году неделя при дворе, а уже дом берут штурмом". Секунду спустя он уже бесшумно пробирался к дверям, чтобы не спугнуть ночного гостя, а сердце буквально клокотало от ярости. Какой идиот, какой придворный хлыщ посмел залезть не просто в его дом — в комнату Регины, его возлюбленной... нет, его сестры! Как можно было приравнивать Её к той же Фоссезе! Кому это в голову могло прийти? Ибо второй и более здравой мыслью было "Кто-то решил скомпрометировать графиню де Ренель и дать повод для грязных сплетен. Кто-то решил любой ценой добиться своего и хвастаться потом всему Лувру, что был в постели красивейшей женщины Франции".
В отличие от своей более эмоциональной сестры, Луи редко терял самообладание, вывести его из равновесия без особого труда могла только Регина. Вот и сейчас, в такой момент, когда она бы на его месте стащила смельчака за ноги и поколотила бы на месте, попутно разбудив всю улицу, Луи осторожно, ничем не выдав своего присутствия, скользнул к стене и, дождавшись, пока незнакомец перевалится через балкон, полез следом. Сноровки и опыта по части ночного лазанья по стенам у него было побольше, а потому он довольно легко вскарабкался по стене до балкона и легко перемахнул его, появившись в спальне сестры в самый разгар событий.
