Мария Стюарт, соперница Елизаветы

— Заговора её величество не опасается, — заметил сэр Эмиас, — меры предосторожности принимаются для ограждения вас от влияния нежелательных лиц. Обстановка в стране нестабильная, грядёт война с Испанией, как вам известно. Существует вероятность, что кое-кто может воспользоваться нашими трудностями и попытается вызвать возмущение в народе, — если не что-нибудь похуже. Ваша жизнь тогда будет не в меньшей опасности, чем жизнь её величества. Я полагаю, — это уже моё мнение, — что вас переводят на новое место в ваших же интересах.

— В моих интересах? Где вы разглядели мои интересы? — нервно рассмеялась Мария. — Мои интересы в том, что меня запрут в четырёх стенах, лишат общения, будут обыскивать, — убьют, в конце концов, моего Роланда, милое животное, которое привязано ко мне и к которому я привязалась всем сердцем? И это вы называете заботой обо мне? Если моя августейшая кузина так боится заговора, он могла бы найти лучший способ, чтобы обезопасить себя и меня!

— Дело не только в заговоре, — загадочно проговорил сэр Эмиас. — Мне велели сказать вам, что её величество чрезвычайно недовольна вашим поведением в смысле нравственности.

— Моим поведением? Моей нравственностью? — Марии показалось, что она ослышалась. — Это невероятно! Объяснитесь, милорд.

— До её величества дошли слухи, что вы, презрев христианский обычай, ведёте себя распущенно и развратно. В частности, графиня Шлозбери пожаловалось на вас — вы склонили её мужа к прелюбодеянию, и графиня утверждает, что это далеко не единственный случай, когда вы совращали мужчин.

— Да как она посмела! — с дрожью в голосе воскликнула Мария. — Обвинить меня в прелюбодеянии и разврате, — меня, кто живёт здесь, подобно монахине; меня, вот уже двадцать лет лишенную мужского общества, не считая общества грубых охранников и солдафонов! Графиня Шлозбери сама развратница, интриганка и сплетница, — как посмела она обвинить меня! О, я могла бы рассказать моей сестрице, что говорила графиня про неё! Елизавета, мол, так тщеславна и так высоко мнит о своей красоте, словно она сама царица небесная. Она ненасытно жадна до лести и требует от своих потакателей, чтобы те постоянно ей кадили и превозносили ее до небес, — сама же в припадке раздражения истязает своих придворных дам и горничных. Одной она будто бы сломала палец, другую, которая ей не угодила, прислуживая за столом, ударила ножом по руке. Если верить Шлозбери, моей сестрице уж никак не пристало разыгрывать непорочную и порочить других!

— Тем не менее, обвинение выдвинуто, — упрямо сказал сэр Эмиас.

— И это говорите мне вы, милорд? — на глазах Марии показались слёзы. — Вы со мной не один год, вы каждый день видите всё что я делаю, — и вы верите этому обвинению? Как вам не стыдно повторять эти гнусности.

— Я тут ни при чём. Вы спрашивали меня, что стало причиной изменений в вашем положении, и я вам ответил, — возразил сэр Эмиас. — Мне велели сказать вам, что её величество советует вам покаяться, забыть о греховных наслаждениях, предаться молитвам и благочестивым размышлениям. Её величество считает, что вам уже пора больше заботиться о душе, чем о теле. Все предметы, необходимые для религиозного отправления, вам разрешено взять с собой. Если хотите, вам закажут новую Библию или любые другие священные книги, способствующие исправлению человека.

— Пускай Елизавета закажет Библию себе! — закричала Мария. — Старая девственница, в постели которой побывало больше мужчин, чем бывает в публичном доме! Так вы верите графине Шлозбери? Вот вам ещё её свидетельства! Графиня говорила, что ваша королева не пропускает ни одного случая потешить свою плоть и забавляется со всё новыми и новыми любовниками; Елизавета падка до мужчин, — хотя уже старуха и кончает носить крови. К ней в кровать идут за положением и за деньгами: известно, что она подарила 300 фунтов лакею, принесшему ей весть о возвращении Хэттена, её очередного любовника. Графиня предлагала мне, закатываясь смехом, включить моего сына в число возлюбленных Елизаветы, что, мол, принесет мне большие выгоды!

Я оборвала эту наушницу Шлозбери с её непристойными шутками, но я и без неё знаю, что слизняк Дадли был ширмой для любовников вашей королевы, которым она разрешала самые безумные ласки, но обманывала их надежды на полную близость, не давая удовлетворения! Это хуже, чем разврат, это за гранью разврата, — распоследняя куртизанка ведёт себя порядочнее Елизаветы! И она мне советует молиться и каяться — развратница, блудница, исчадье ада, упрёк Богу на земле!

— Мадам, мне не престало слушать такие слова о моей государыне, — сказал сэр Эмиас. — Что я должен буду написать в докладе в Лондон?

— Пишите, что хотите, — можете донести, что я ненавижу Елизавету! — продолжала кричать Мария. — Теперь один Господь рассудит нас с ней, теперь нам не быть вместе на этом свете! Пусть сгинет ваша королева, — или погибну я!

— Вы слишком далеко заходите, мадам, — невозмутимо проговорил сэр Эмиас. — Я вас предупреждал, чтобы вы были осторожны. Повторяю, я чувствую к вам симпатию и не желаю зла. Смиритесь, мадам, вспомните о заветах Спасителя, — примите всё что выпало на вашу долю как истинная христианка. Это последнее, что я могу сказать вам от себя. Более у нас не будет личных бесед, я буду выполнять свой долг.

— А я буду выполнять свой! — воскликнула Мария и осеклась. — Я благодарю вас, милорд, за доброе отношение ко мне, — в голосе королевы прозвучала язвительность, — и не упрекаю ни за какие ваши поступки. Вы прекрасный слуга её величества Елизаветы и можете этим гордиться.

— Спаси вас Бог, мадам, — со всей серьёзностью ответил сэр Эмиас.

* * *

Выпроводив сэра Эмиаса, королева позвала Бесс. Она вбежала, улыбающаяся и счастливая, но увидев опрокинутое лицо Марии, застыла посреди комнаты:

— Что случилось, ваше величество? Я думала, что пора одеваться к обеду.

— Я не буду обедать, — резко сказала королева. — Встань за дверью и проследи, чтобы никто не вошёл сюда. Мне надо написать письмо и я не хочу, чтобы меня тревожили. Можешь говорить, что тебе в голову взбредёт, но не пускай ко мне никого.

Первое письмо Мария написала быстро:

"Сэр Энтони!

Приступайте к осуществлению вашего плана. Верю, что Бог поможет вам, потому что вы выступаете за правое дело.

Если понадобятся крайние меры, не останавливайтесь перед ними. Убейте Елизавету, если нельзя по-другому. Зверь, вышедший из бездны, должен быть сражён.

Если это случится, вызволите меня из замка до того, как вести из Лондона дойдут сюда.

Мария, королева".

Отбросив перо, она забегала по комнате.

— Умри, умри, умри! — восклицала Мария, как безумная. — Двадцать лет ты держала меня взаперти, двадцать лет ты издевалась надо мной! Двадцать лет ты упивалась моими страданиями, не давая мне жить и не давая умереть! Лучше бы ты сразу убила меня, чем такие мучения. О, я была покорна, я смиренно выносила все унижения, которые ты с дьявольской изобретательностью придумывала для меня, — а ты упивалась моей беззащитностью и сладострастно наблюдала, как я старею и угасаю! Ты ждала, когда у меня кончится терпение, но ты не торопилась, ибо знала, что убив меня, ты прекратишь эту пытку, которая доставляла тебе такое удовольствие. Больше я не намерена ублажать тебя: если я погибну, то пусть это станет последним удовлетворением, которое ты получишь от меня!

Но чтобы со мной ни случилось, я не дам тебе восторжествовать. Я грешна, но ты грешна не меньше. Слишком долго и изощрённо мучила ты меня, чтобы я простила тебе. Простить — это значит надругаться над собой, признать, что я стала жалкой раздавленной тварью, ползающей в грязи, забывшей о гордости и недостойной называться подобием Божием на земле. Я нанесу тебе такой удар, сестрица, которого не забудешь ты и не забудут потомки! Пусть на Страшном Суде с меня спросится за это, но я не могу иначе. Я не уйду в другой мир не отомщённой.

Мария взяла чистый лист бумаги и принялась писать, по-прежнему дрожа от ярости, но теперь подбирая каждое слово.

"Сэр Роберт!

Я получила ваше послание и благодарна вам за него. Лучшие люди Англии собираются под мои знамёна, и вы один из достойнейших. Я понимаю, как плохо вам приходится при дворе Елизаветы, среди низких и подлых людей, которыми она себя окружила. Что делать, дорогой мой, такова нынче власть в нашей стране: верно сказано, "бывали времена хуже, но никогда не было подлее".

Я понимаю, что вам, с вашим благородством, честностью, прямотой души, невыносима обстановка лжи, лицемерия, своекорыстия, бесчестия, которая сложилась сейчас в высших кругах нашего общества. Порядки, установленные Елизаветой, развращают людские души и возвеличивают самые темные страсти человеческой натуры. По-другому и быть не может, поскольку эта королева способна править только негодяями, ворами, обманщиками, злодеями, а поставь Елизавету средь честных людей, как её тотчас прогнали бы прочь. Ночные твари не могут жить при свете дня, они хотели бы, чтобы на земле всегда царила ночь. Но этого не будет, — придёт новый день, засияет солнце и рассеет ночные кошмары. Бог — это свет, дьявол — тьма, так неужели свет не победит тьму?

Милой мой, потерпите немного. Я знаю, как вам хочется вырваться из тьмы на свет; я знаю, как опротивела вам Елизавета. Старуха, которая должна класть три слоя пудры на лицо, завешивающая драгоценностями дряблую кожу своей шеи, нечистоплотная и дурно пахнущая, — я понимаю, какое отвращение она у вас вызывает. Вам приходится терпеть её каждый день, — боже, что за наказание! Я вам сочувствую.

Я понимаю, какое омерзение вы испытываете, когда она силком тащит вас в постель, в которой побывало половина мужчин её двора; вам, молодому, красивому и здоровому, что за радость ласкать её увядшее холодное тело. У неё уже отходят крови, а она всё ещё хочет казаться юной девушкой, — как смешно, как противно!

Я знаю, как нелегко вам выдержать её капризы, перемены настроения, раздражительность и слезливость, вспыльчивость и грубость, непредсказуемые поступки и внезапную перемену настроения. Особенности её возраста дополняются издержками вульгарного воспитания и непереносимого характера, отсутствием порядочности, бессердечностью и беспредельным себялюбием. Вы ангел, мой милый, потому что лишь ангел смог бы вытерпеть эту омерзительную женщину, — которую, впрочем, и женщиной назвать трудно.

О, я понимаю, что вами движут высокие мотивы: вы находитесь возле Елизаветы, желая приблизить час, когда Англия, наконец, избавится от неё! Я боюсь за вас: неужели моя сестрица ни о чём не догадывается, неужели она всерьёз полагает, что способна внушить любовь? Я успокаиваю себя тем, что она ослеплена гордыней и тщеславием; придворные лгуны постоянно убеждают Елизавету в неотразимости её чар, но знала бы она, как над ней потешаются за глаза! А при дворах Европы нет более забавной темы для рассказа, чем пошлое жеманство молодящейся английской королевы.

Благороднейший сэр Роберт, в скупых строках вашего послания вы не написали ничего того, о чем я сказала выше, но думаю, я правильно угадала ваши мысли. Мужайтесь, мой друг, скоро всё изменится и я смогу лично выразить вам свою признательность.

Мария.

P.S. Ваше послание я порвала, выполнив обещание, которое было вам дано".

— Да, сэр Роберт, я правильно угадала ваши мысли, — сказала она, закончив письмо. — В глубине души, в самых дальних, потаённых её уголках спрятаны ваша обида на Елизавету и желание избавиться от неё. Она ведь и вас унижает, ей нужно унижать других, чтобы ощутить свое превосходство; через унижение она утверждает себя. И уж, конечно, вам, здоровому молодому мужчине, не доставляет удовольствие ласкать женщину, которая по возрасту годится вам в бабушки.

А ты, сестрица, взяв в любовники двадцатилетнего юношу, неужели не понимала, что рано или поздно он тебя предаст? Ты поддалась чувству, и как женщина я пожалела бы тебя, если бы ты не была так жестока. Твоя поздняя любовь к Роберту — это тебе кара от Господа. Ты много лет мучила меня, а теперь будешь мучиться сама, терзаемая страхом, что тебя предадут, и невыносимо ясным пониманием того, что это неизбежно. Пусть же моё письмо добавит пламени в адский огонь, сжигающий твой ум и твоё сердце.

Если я стану победительницей, если сяду на престол, письмо будет уничтожено. Я не буду мстить тебе, Елизавета, если ты будешь повержена или убита. Но если я проиграю, я позабочусь о том, чтобы это письмо обязательно попало в твои руки. Ты боишься предательства, ты боишься потерять свою последнюю любовь, — так на тебе, получи! Да, ты будешь раздавлена и уничтожена, твоя жизнь закончится вместе с моей, но я обрету покой, а ты — страдания.

Взгляд Марии упал на распятие, висевшее на стене. Она пала перед ним на колени и, чувствуя, как внезапные рыдания сдавили ей горло, простонала:

— Господи всеблагой, спаситель и заступник наш! Я грешна и по заслугам несу кару, но, Господи, есть предел наказанию! Я больше не могу, великий Боже, я прошу милости. Если я не достойна прощения в этой жизни, то освободи меня от неё, — я больше не могу, Господи! Ты, распятый на кресте и перенесший нечеловеческие муки, знаешь, как сладостно избавление от них. Господи, даруй мне вечный покой!

Мария заплакала и поцеловала распятие. Встав с колен, она продолжала ходить по комнате, затем села к столу и глубоко задумалась.

Вздохнув, она взяла лист бумаги с письмом к сэру Роберту, перечитала его, покачала головой, потом свернула лист в свиток, завязала большой яркой лентой и положила в шкатулку, где хранились другие её письма, на самый верх, так чтобы его нельзя было не заметить.

На первом письме, к сэру Энтони, она аккуратно отрезала незаполненную часть листа, так что осталась лишь маленькая записка с текстом. Мария сложила её в несколько раз, чтобы она была по размеру не больше ногтя, достала из ящика стола простую флягу, похожую на те, в которые солдаты обычно наливают воду или вино, сняла крышку и, поддев ножницами внутреннюю сторону, спрятала записку в крошечный тайник, находившийся здесь.

Затем Мария налила во флягу вина из кувшина, закрыла её и позвала свою фрейлину.

— Ваше величество? — вошла в комнату Бесс.

— Меня спрашивал кто-нибудь?

— Да, мадам. Кристофер хотел вас видеть.

— Вот как? И что же ему надо?

— Он хотел предупредить вас, что прибыл гонец из Лондона.

— Зачем?

— Ах, ваше величество, я не знаю, как сказать... — Бесс с испугом смотрела на королеву.

— Что случилось? — впилась в неё глазами Мария.

— Гонец привёз приказ о переводе вас в другой замок. Кристофер говорит, что вас велено содержать там почти как узницу.

— А, ну это уже не новость, — протянула Мария. — Это мне уже известно.

— Ваше величество, не сомневайтесь, я поеду с вами куда угодно, — взволнованно сказала Бесс. — Я никогда не покину вас.

— Да, да, я знаю, — рассеянно кивнула Мария. — Когда намечен переезд?

— Как можно быстрее. Мне сказал Кристофер, что так написано в приказе.

— Час пробил, час пробил... — проговорила Мария, сжимая в руках флягу.