Новатерра-2. Часть 3. Пришелец

— Не могу больше, па! — простонала на ухо задумавшемуся гетману Алёнка.

И лишь тогда он ощутил, как судорожно бьётся её тело, сколь нестерпимым жаром пышет лоб.

— О, Боже! Тебе плохо, девочка моя?

Наверное, даже недалёкий гетман Многогрешный в данной ситуации не сформулировал бы вопрос глупее. Тебе плохо, Чебурашка? Что ты, Гена, мне не плохо, мне вообще кранты!..

— Мне... мне... мне страшно, па!!! — вдруг истерически воскликнула Алёнка.

Гетман резко осадил коня, освободил тропинку каравану, крепко обнял девушку.

— Успокойся, моя хорошая, всё позади!

Алина тут же оказалась рядом.

— Всё позади, малыш!

Алёнка на неё не отреагировала. Казалось, вообще не замечает 'ма'.

— Эти люди, па...

— Это не люди, девочка, — поморщился гетман, — давно уже не люди. Они — звери.

Ох, лучше бы тупо промолчал! Девушку снова затрясло.

— Звери! Звери! Все звери!!! Они идут за нами! Они нас всех...!!!

— Болтаешь, старый дурень! — бросила ему супруга.

— Рот закрой! — не остался он в долгу и включил радиостанцию на передачу. — Костя, делай лагерь!

— Щас, Саныч, я только... — начал было невидимый авангардист Елизаров.

— Лагерь, я сказал!!! — рявкнул гетман, однако тут же перешёл на куда более спокойный тон. — Прости, брат, за резкость. Так надо...

Ну, надо — так надо. Константин не подвёл, и четверть часа спустя гетман внёс полубесчувственную Алёнку в развёрнутый первой очередью семейный шатёр, уложил поверх надувного спального матраса. Двигаться дальше, несмотря на ранний час — всего-навсего 15.30 — нечего было даже думать: лицо девушки пылало адовым огнём, лоб покрылся испариной, сухие губы чуть приметно шевелились.

— Звери... кругом звери... когти... клыки... нас съедят... не хочу!!!

Алина сдавленно рыдала, безуспешно пытаясь отогреть поцелуями её ледяные пальцы. Гетман обоснованно предположил, что сейчас она машинально выплёскивает наружу всё накопившееся за эти дни напряжение, потому истерика будет долгой и запредельно эмоциональной. Но супруга вдруг резко поднялась, решительно отёрла слезы, откинула полог шатра и кликнула Дока:

— Игорь Николаевич, не сочти, пожалуйста, за труд побыть с Алёнкой.

Потом позвала мужа.

— Аль, давай-ка отойдём, нужно поговорить.

Они скорым шагом покинули бивак и, углубившись в чащу, присели друг против друга на мшистую лесину. Алина цепко стиснула его предплечье.

— Аль, она всё вспомнила. Всё, что творили над ней в прошлом.

— Может, не совсем то, но похожее, — согласился гетман.

— Аль, мы можем потерять её уже сегодня! Она сойдёт с ума.

— Если уже не сошла...

— Думаю, пока нет. Но это временная отсрочка, — Алина помолчала, на лице её, припорошенном пылью, изрезанном пересохшими руслами слёз, отразилось тяжкое раздумье. — Я сейчас скажу тебе одну серьёзную вещь, Аль. Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь сама..? Бред! Тем не менее, слушай, не перебивай и повинуйся, потому что, при всех своих сомнительных достоинствах, в некоторых вещах ты разбираешься хуже меня.

Она, конечно же, была права. Но лишь отчасти. Потому что Александр уже догадался, что сейчас услышит. И Александр I Великий испугался. Испугался Алины. Испугался Алёнки. Самого себя... Испугался за всех троих. За их не совсем обычную семью. За этот райский островок посреди бушующего океана дикой, злобной, беспощадной Новатерры. Двенадцать лет он был несокрушимым волноломом, а кем станет теперь, после того, что очень скоро вынужден будет услышать и исполнить? Совсем некстати пришла мысль о закономерности — вот он, настоящий удар по мозгам!..

— Понимаешь, Аль, она ведь любит тебя куда больше, чем отца. Вернее, не совсем так... Совсем не так, как дети любят отцов. И ты, я знаю, отвечаешь ей взаимностью. Пусть даже платонической. Пока... Она сейчас в пограничном психическом состоянии, и вытащить её оттуда способен только ты, Аль. Полюби её! Полюби как женщину. Прямо здесь и сейчас, пусть это и не самое подходящее место. Покажи, что любовь — не мерзкая похоть и липкая грязь, а совсем наоборот, несказанное наслаждение. Иди!

Александр глядел на неё в упор. Пусть даже речь шла о высоком, чистом, светлом чувстве любви, если что и вызывало у него прилив положительных эмоций, так это то, что Великий Гетман снова оказался прав!

— Иди... — машинально повторил он. — Может, это и вариант, но, даже если ты права, Алька, скажи: как ты..? Как мы с тобой потом..?

— Нормально, — отрезала, махнув рукой, Алина. — Не думай об этом, иди! Я ведь люблю её ничуть не меньше, чем ты. Да и, в конце концов, мы в ответе за тех, кого приручили. Это такое лекарство, Аль, просто лекарство... Иди!

И он, скрепя сердце, пошёл...

Девушка металась по походному одру, содрогаясь и постанывая. На искажённом душевной мукой до неузнаваемости страдальческом лице её зримо отражался весь диапазон температур по шкале Андерса Цельсия, от абсолютного нуля до адского пекла солнечной короны.

Док поглядел на друга как-то очень уж беспомощно, сочувственно и жалко, секунду потоптался перед пологом шатра, пробормотал себе под нос какую-то галиматью — гетману показалось, на латыни — и быстро выбрался, буквально вынырнул наружу.

Алёнка замерла, глядя на него так, будто впервые видит.

— Па... Зачем, па..?!

— Зачем я уходил? Просто мы с Алиной...

— Зачем, па?! — не дослушав, взвизгнула она. — Зачем звери идут в наш мир?! Они же не наши! Они чёртовы звери!

Александр опустился на колени, и страдалица крепко сжала его кисть.

— Успокойся, девочка моя, всё уже позади. Никто к нам не придёт, никто пальцем тебя не тронет, даже не поглядит в твою сторону. Те звери, ты права, из преисподней. Дьявол, видно, отпускал их погулять, а мы случайно забрались в чужую песочницу. Ч-ч-чёрт нас дёрнул!

— Я домой хочу, па! — совсем уж по-детски вдруг захныкала Алёнка.

Домой! Ей-богу, если бы сейчас об этом заикнулась Алина, гетман тут же скомандовал бы оседлать Аквилона с Басмачом и, не боясь снова вступить в дьявольскую 'песочницу', на галопе доставил бы её в Тмутаракань и сдал на хранение Мстиславу. На сохранение. С кованым поясом верности на одном интересном месте... Впрочем, плотской любви известны столько интересных мест, что 100%-ной гарантией супружеской верности может служить только скафандр для работы в открытом космосе... Тебя же, девочка, ни домой, ни куда-либо ещё не отправишь никак! И не объяснишь, почему именно...

— Домой... Домой нам теперь втрое дальше, чем до цели путешествия, потому, милый мой ребёнок, придётся потерпеть.

— Я понимаю, па, — совершенно твёрдым, чётким, без следа истерики, голосом отозвалась Алёнка. — Правда, не всё...

— Очень хорошо, что понимаешь, — поспешил прервать её Александр. — Дорога наша длинна и непредсказуема, никогда не знаешь, что ждёт тебя за следующим поворотом. Нужно быть готовым ко всему, уметь преодолевать трудности, а главное, быстро забывать о неприятностях и прочих происшествиях. Происшествие — то же прошествие, оно прошло, вернее, мы его прошли, миновали, оставили в прошлом. А к прошлому, сама знаешь, возврата нет. Звери — там, в минувшем. Мы с тобой — здесь. И больше никого. Только я и ты, мой любимый малыш!

Александр прилёг рядом, Алёнка крепко обняла его и прошептала на ухо:

— Любимый малыш... Я люблю тебя, па! Скажи, звери вправду больше не вернутся?

— Нет, девочка моя, они провинились, потому дьявол больше не отпустит их.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила она.

И Александр кожей щеки почувствовал её первую улыбку — робкую, вымученную, через немогу. И слава Богу, если даже так!

— Знаю, моя прелесть, знаю. Великий Гетман — не какая-нибудь необученная серость!

— Как дядя Док, да, па? — теперь уж точно улыбнулась лукавая девчонка.

— Дядя Док?! Дядя Док, между прочим, кандидат медицинских наук.

— Я пошутила, па, ты не подумай!

— Знаешь, чем такие шуточки заканчиваются? Малюсеньким укольчиком в попу. Магнезией внутримышечно. Тогда уж точно будет не до шуток... А Великому Гетману воистину многое открыто! Например, то, что пресловутый дядя Док не далее чем вчера вечером снюхался с тмутараканским виночерпием и сейчас отливает из канистры в походный чайник n-ное количество литров великокняжеского самогона. Знаю, что Алина с Мананой готовят вкусный обед, а потом лично для тебя заварят крепкий кофе с лимоном и коньяком...

— С чем-чем, па?

— С коньяком. Это приятный алкогольный напиток из заветной фляжки 'ма', который приготовили тогда, когда тебя ещё на свете не было... А потом мы вместе, — умышленно подчеркнул гетман, подразумевая Алину, — ляжем пораньше спать и хорошо отдохнём к завтрашнему дню. Я буду рядом.

Затворились, хлопнув ресницами, веки Алёнки.

— Ты будешь рядом... Так хорошо, когда ты рядом. Только не уходи!

— Не уйду, любовь моя, никуда я от тебя не уйду, — заверил он. — Мы будем вместе всю жизнь, до самой смерти.

— Чьей смерти, па? — задрожал её голос.

И гетман пнул себя коленом под дурной язык.

— До смерти империалистов всех мастей, — нашёлся он.

Однако вышло, кажется, ещё глупее, чем в начале фразы.

— Глупо, конечно... — услышал он невнятный шепот девушки.

— Конечно, — согласился, — глупо. И жестоко. Глупо и жестоко перекладывать наши проблемы на хрупкие плечи империалистов всех мастей.

— Нет, па, при чём здесь империалисты?! — непонятно почему вдруг густо покраснела Алёнка. — Я хотела спросить, хотя это глупо, конечно... Скажи, па, когда... ну... мужчина и женщина... это всегда так больно, мерзко, грязно? У вас ведь с ма не так, правда?

Александр хотел было снова приплести империалистов с хрупкими плечами и тугой мошной, но вовремя сдержался. Секс — не шутки! Секс — тяжелая работа на износ...

— Правда, девочка, — ответил он без тени иронии. — Мы любим друг друга и стремимся доставить любимому человеку радость и блаженство, а не боль и разочарование. Так обстоит дело у нас. Так же, я уверен, в своё время будет и у тебя!

И подумал: может, даже прямо сейчас...

Хотя совершенно этого не желал.

Вернее, подспудно желал — да ещё как желал! — уже два месяца, только не прямо здесь и однозначно не сейчас. Сейчас он чувствовал себя шприцем с магнезией, занесённым над мягкой плотью пациентки реанимационного отделения. А вокруг кого только нет — и хирург, и операционная сестра, и анестезиолог, и стажёры, и техничка, и электрики, и родственники потерпевшей, и охрана, не считая тех, кто приобрёл билеты на просмотр...

— Мне тоже так хотелось бы, — прошептала пунцовая Алёнка.

— Вот видишь! Значит, так тому и быть!

— Спасибо тебе, па! Спасибо вам с ма. Спасибо за всё! Только, не оставляйте меня, пожалуйста... Не оставляй меня! — воскликнула она в порыве чувств, перевела дух, а потом заговорщицки улыбнулась. — Бог ведь запрещает нам только... ну, ты понял, да? Он ведь не запрещает нам просто любить друг друга, ну, как мужчина и женщина, только просто сердцем?

— Я понял, моя хорошая, — облегчённо выдохнул Александр.

Он и впрямь понял. Два момента. Самых на сегодня важных.

Первый: девушка окончательно пришла в себя.

Второй — проистекающий из первого: убойного 'лекарства' не потребуется. Во всяком случае, пока. А после... Ой, если честно, сколько им осталось того 'после'?!

— Я тебя понял, — повторил Александр. — Бог не запрещает нам любить друг друга. Наоборот, он даже рад нашему чувству, потому что...

Тут он чуть было ни брякнул о зарождении всемогущей Интуиции в таинственном вареве высших эмоций человеческой души, но вовремя осёкся.

— ...потому что сам Бог и есть Высокая Любовь. Лично тебе Он вообще позволит всё, что ни пожелаешь.

— Тебе передала твоя собачка? — чуть слышно прошептала девушка.

— Что там собачка?! — отмахнулся гетман, не убоявшись святотатства — всё равно не Слышат за Кубанью... — Вот ещё, собачка! Сам сказал!

— Ты молился, да, па? — в голосе её звучало неподдельное благоговение.

— Зачем молился? Сидели мы не так давно, пили травяной отвар, Он и говорит...

— Сидели?! — округлила глаза девушка. — Ты шутишь, па?

— Я шучу? — вздохнул Александр. — Да, иногда шучу. Сейчас же... Знаешь, милая, считай, как тебе больше по душе, потому что отношение к Богу суть глубоко личное дело каждого из нас. И тем более — отношения с Богом...

— Ясно... Па, а ты не мог бы попросить Его..? — начала Алёнка, но он не дал закончить фразы.

— Не мог бы, девочка.

— Не хочешь? — голос её дрогнул.

— Не в этом дело. Попросить не могу. Мы на чужой земле, где наш Бог бессилен. Она под властью совсем других богов, с которыми я не знаком.

— Разве Бог не един?! Разве не всемогущ?!

Ну, да, чего и следовало ожидать! В неоднозначной ситуации мозг Великого Вождя дал сбой, и Лучший Друг всех — до единого! — богов понёс сущую ересь. Что характерно, даже не подумал как-то вывернуться.

— Нет, малыш, вовсе не един. И ты, как никто другой, должна бы это чувствовать... Он далеко не всемогущ, хотя и могуч, в нашем сермяжном понимании, безмерно. Но когда мы возвратимся, — про себя Александр подумал: 'Если вообще возвратимся', — я сразу попрошу Его... о чём, малыш?

— О чём... — снова смутилась Алёнка. — Попроси Его... Скажи, что я просила... Не будешь сердиться?

— Разве я на тебя когда-нибудь сердился?!

— Да, па. Когда мы спасали Манану.

— Манану... Ах, да!

Гетман не без напряжения всипающих мозгов припомнил, как всего лишь пару дней назад отчитывал их с 'ма' за своеволие.

— Так вы с Алиной заслужили! Ну-ну, и о чём же попросить?

— Попроси, па, чтобы Он в несказанной милости Своей позволил нам хотя бы раз... ну, чтобы друг другу радость и блаженство. Если, конечно, этого захочешь ты.

С улыбкой глядя на судорожные эмоциональные метания васильковых глаз девчонки, Александр против воли вспомнил свой первый сексуальный опыт. Примерная такая же гамма чувств отражалась на лице одноклассницы — да, вероятно, и его тоже — давним сентябрьским вечером в Ростове-на-Дону: и наивная хитринка, и едва обуздываемая страсть, и простодушие ребёнка, и дикое стеснение, и боязнь, с одной стороны, не опростоволоситься по неопытности, а с другой, показаться развратной.

— Я очень хочу, — шёпотом заверил гетман. — И обязательно попрошу Его. Между прочим, целоваться Он не запрещает...

...Четверть часа спустя Алёнка, уняв разгорячённое дыхание, попросила позвать Алину.

— Конечно, моя девочка. А сам я пока посмотрю, как себя чувствует твой Орлик...

Вряд ли Орлик требовал дополнительного присмотра, и гетман, помотав распухшей головой в ответ на предложение Шаталина ввести транквилизатор Алёнке и по сто пятьдесят в их крепкие воздушно-десантные организмы, углубился в густо поросшее кустарником редколесье, облапил толстый ствол высоченного старого тополя и на целый час застыл, будто подпорка к телеграфному столбу, прижавшись лбом к шершавой коре. Бревно бревном, ничего больше. Сердце, показалось гетману, прервало свой безупречный сорокадвухлетний перестук... Хотя, по совести сказать, ему и этого не показалось. Ему вообще ничего не казалось, потому что в голове разом перегорели все предохранители. Обесточенный мозг выдал на-гора только одну безответственную мысль: зря его носитель отказался выпить с Доком...