Новатерра-2. Часть 2. Рейдер

— И что, уходят? — лукаво прищурился донской атаман.

— Да как тебе сказать... — пожал плечами гетман. — Всякое случается... Люди-то разные. Встречаются среди них отпетые единоличники, встречаются пацифисты, встречаются трусы, встречаются ярые анархисты, которым претит всякая служба, дисциплина, организация, порядок, законопослушание, встречаются деловые люди, бизнесмены до мозга костей. Я ничего против таких не имею, Боже меня спаси, каждый волен в выборе идеалов и жизненной стези. Но у нас особенная община, и нам они не подходят по определению. Нам не нужны гении, не нужны герои, не нужны политиканы, не нужны маргиналы, не нужны люди с избытком личной инициативы. И уж тем более не нужны дебилы, алкоголики, наркоманы и злодеи. Я не Иисус Спаситель и не замполит, я не собираюсь возжигать светоч Знания обретающимся во тьме и перевоспитывать заблудших. Есть масса людей, которых устраивают наши теория и практика. Община изначально была ориентирована на среднего человека, призвана обеспечить ему безопасную, привычную, по силам трудную, стабильную, сытую, короче говоря, достойную жизнь. И это в целом получилось. Более того, доходы людей растут, укрепляется военная организация, совершенствуются экономика и общественно-политическая система. Но совершенствуются постепенно и как раз в том направлении, что было изначально выбрано, ибо оно, как показала практика, верно. Потому ни мягких шагов в сторону, ни, уж тем паче, революций, пока я жив и при власти, не будет. Только эволюция! Я не допущу качественных скачков не только вниз, но и вверх, по пути Прогресса. Почему второе? Потому, что одновременно с уровнем жизни должен меняться и менталитет людей — а это дело не сиюминутное, — иначе каждый из них никогда не станет человеком нравственным, а общество — стабильным. Точнее, когда-нибудь станет, но между Сейчас и этим неопределённым Когда-нибудь лежит пропасть времени, заполненная множеством личных трагедий. Нельзя спасти Россию за пятьсот дней, как наивно полагали розовощёкие демократы последнего десятилетия прошлого века. В Туркмении, даже подстёгнутой могучим импульсом всемирно-исторического развития, не удалось за восемьдесят лет построить ни коммунизма, ни капитализма, один Туркменбашизм! Любая революция желанна, так как лукаво сулит счастье всем и каждому, а на проверку оборачивается разочарованием, если не гибелью, ибо она противна природе всего живого Сущего. Революция — суть та же катастрофа. Её, как сказал кто-то из великих, замышляют праведники и мыслители, а совершают бандиты. Наша страна в результате очередной революции встала на путь демократических реформ, а я беспрерывно, вплоть до Чумы, пожинал её горькие плоды на полыхающих 'югах'. Какие-то десятки тысяч избранных — деловых людей, жуликов, гениев, кликуш и им подобных — стали жить на много порядков лучше, а какой ценой? За счёт порушенных судеб десятков миллионов соотечественников, тех самых средних людей, обычных тружеников. Я уже молчу о революционной победе Запада над нашим Востоком в 'холодной войне', отчего весь мир перевернулся с ног даже не на голову, а, извини за выражение, на жопу...

Гетмана давно уже несло. Они сидели третий час, и говорил в основном он, хозяин лишь ловко ставил наводящие вопросы. Впрочем, поговорить он просто обожал, не видел смысла в том, чтобы скрывать какие-то стороны новоросской жизни, а в лице донского атамана нашёл благодарного слушателя. Одно смущало: гетмана не покидало ощущение, что всё о нём Головину давным-давно известно...

— У нас априори нет и быть не может политических партий и течений. Военная демократия, принятая за основу политического устройства Новороссии, не отвергает плюрализма мнений, но лишь до того, как конкретный вопрос будет закрыт моим приказом, решением Генерального Уряда или Большого казачьего Круга. Всё, будьте любезны исполнять, уважать и придерживаться! Никаких несогласных, никаких шептунов, никаких, тем паче, акций неповиновения! Я, пока при власти, не допущу малейшего раскола в нашей крохотной общине и то же самое рано или поздно завещаю преемнику. Есть заведенный без малого двенадцать лет назад порядок вещей. Он постоянно совершенствуется. Но не меняется по сути своей и не перестраивается в частностях! Потому что проверен мозолями, потом и кровью за эти самые двенадцать лет. Если мой согражданин с чем-либо не согласен, он может прийти лично ко мне, я выслушаю, после чего то ли соглашусь и внедрю его предложение, то ли отвергну и аргументировано объясню, почему именно. А станет критиканствовать и собирать вокруг себя кодло оппозиционеров — лишу гражданства и вышвырну вон. Нас чертовски мало, потому и в мирной жизни, и — тем более! — в бою я должен чувствовать в соседях справа-слева альтер эго, то бишь своё второе Я. Грубо говоря, к каждому из собратьев по оружию я не должен бояться на поле битвы повернуться спиной, а в бане — тем местом, что чуть-чуть её пониже.

— Да, да, всё это так, всё так, — согласно покивал Головин.

В конце концов гетману показалось, что от его пространных беспредметных рассуждений хозяин начинает терять терпение. В сущности, он ведь пока словом не обмолвился о цели путешествия. А надо бы уже!

— Вот-вот... Именно таких людей, Лева, я и взял с собой в дальний поход, по принципу 'лучше меньше, да лучше'...

Атаман явно оживился.

Гетман не стал его томить.

Гетман всё рассказал.

Как есть.

Как было.

Кроме Старца...

Когда рассказ был закончен, мужчины долго молчали, напряжённо глядя в опустевшие пивные кружки.

— Да, такие дела... — многозначительно протянул Головин. — Весело тебе!

— Куда уж веселее... Об одном, батька, попрошу — малая не подозревает о своей болезни, так что ты уж не оброни при ней случайно...

— Тю-ю! Да ты чё, Саня?! Во сказанул! — атаман по-простецки хлопнул гостя по плечу, да так, что глиняная кружка Александра улетела к задремавшему в углу ньюфаундленду. — Прости, брат, не рассчитал!

— Да ничего, — гетман потер ключицу. — Ну и лапа у тебя, Лёвушка!

— Тем и жив до сей поры... Но дело ты затеял, я тебе скажу...

Нахмурясь и покачивая головой, Лев Николаевич поведал о дорогах в Закавказье всё, что знал. А знал он много... Но при всём при этом мало. Мало хорошего. Да как везде сейчас. С кавказским, правда, колоритом.

— ...Такие, друг Сашок, дела. Положим, сотню тебе дать в сопровождение...

— Так сотню и положим, — перебил гетман. — Я думал над этим, когда в путь собирался, и решил, что у малого отряда шансов проскочить всё-таки больше.

— Может, ты и прав... Но до Кропоткина я тебе провожатого всё одно дам, чтоб хоть с моими конфузов не вышло. Конкретно — знакомца твоего нового, Кузю Дыха, он сам оттудова.

— А я не откажусь, — улыбнулся гетман.

— Попробовал бы! Лапа-то у меня здоровая... Продуктов дам, фуража, оружия, если нужно. Больные у тебя есть?

— Бог миловал пока. Был раненый, да вылез на драку с танаитами и голову сложил.

— Танаиты, мать ихнюю... Царство небесное твоему человеку! Хочешь, супругу до времени оставь, никто её здесь не обидит, у меня в дому будет жить.

— Оставил бы, вот только не останется она... — прошептал, горько усмехаясь, гетман. — Да нет, спасибо, Николаич, мы столько уже прошагали вместе — не передать, а доведётся, так и разом в землю ляжем.

— Типун тебя, Саня, на язык! Ты давай, это, возвращайся поскорее, главное — с удачей. Кузя Дых тебя в Кропоткине подождёт. Контакт у нас теперь, слава Богу, есть, дружбу наладим, а там, гля, чего и замутим совместными усилиями. Я, к примеру, думаю в следующем году Северский Донец прошерстить, а как масть попрёт, то и на верхний Дон двину, до Богучара.

— Вот-вот, — гетман согласно кивнул, — и я бы в тех краях с тобой соединился. Как ворочусь, организую там разведку, резервы соберу, войска-то у меня — кот наплакал...

— Да ладно тебе, на гад, прибедняться! — отмахнулся атаман. — Знаем мы твоего кота. В мешке, гы-гы! Не думай, что здесь в серости обретаемся. Погляди вот, мистер Икс!

И гетман поглядел. И гетман обалдел! С крохотной моментальной фотографии на гетмана смотрел он сам. Стоял на пристани в обнимку с Богачёвым и купцом Федотовым, старым своим приятелем. Лет пять назад негоциант ушёл в дальнюю экспедицию, да так и сгинул где-то на чужбине. Теперь понятна атаманская осведомлённость!

— Ты, Сашка? Ну да, кто же ещё?! Молодой рыбачок Славкин тебя сразу опознал. И Серёгу твоего. Это ведь он на фото?

— Ну да, кто же ещё... — обескураженный гость машинально передразнил хозяина. — Мы с Серёгой как раз Женьку провожали... Он у вас?

— Останавливался у нас, — уточнил Головин. — Тоже за Хребет собирался. И мои купчишки с ним пошли. Один только вернулся. Через год. С месяц ещё пожил. И 'отошёл'. Побили их на Клухорском перевале... Так вот, я и говорю — не прибедняйся, Саня! Войско у тебя, да, кот наплакал, однако сильное и резкое, как тот понос от недозрелой тютины. Порядок наводить ты не стесняешься, закон блюдешь по обычаю, на сотни вёрст мир у тебя и покой...

Теперь уже завёлся атаман: очистить Дон, Донец, Волгу, Азовское море, Черное, крымских мореходов на благое дело подтянуть, кубанцев, прочих, усмирить горцев и кочевников, выйти на Урал и в Центральные области, снова вскрыть недра, поднять науку и промышленность, помыслить о государстве...

— Кстати о науке, Лёва, — перебил его гетман. — Что за учёные у тебя под Новочеркасском бедуют?

— Ах, эти! Физики-шизики... Ты гля, кого сыскал! Молодец! Глаз на них положил? Прибрать к рукам желаешь? Ну-ну, попробуй, я не возражаю. Сам пытался, да больно они гонористые. В животах пусто, аж ветер гуляет, штаны все в заплатках, а самомнения!.. Работай, Саня, если хочешь, мне с ними возиться недосуг пока, других проблем невпроворот. Гады разные отовсюду лезут, кого только нет — горские отряды, калмыки, пираты с моря, бродяжьи банды. До греков твоих год уже руки не доходят! Хрен ли с того, Саня, что у меня тридцать сотен иррегулярного войска в любой миг сорваться могут, если вокруг на полтысячи вёрст хутора и станицы в постоянном напряжении?! Три сотни молодежи при себе держу, а попробуй стронуть их! Одну послал на речных мониторах, долбят сейчас этот Танаис, пропади он пропадом, а душа не на месте. Случись, не дай Бог, где-то ещё что серьёзное, с кем идти?! Ружьишки наши — дрянь, сам видел, техники нет практически, кроме лошадок, связь еле дышит. Так что мне сейчас...

А гетман сейчас пребывал на вершине блаженства. Увлекшись жирным лещом под сладковатое домашнее пиво, он не сразу обнаружил на атаманском столе крохотное блюдечко с нарезанным лимоном под сахарной пудрой, а когда всё же обнаружил, поначалу принял кругляшки за мармелад. Лимонов он не пробовал двенадцать лет и теперь принялся ударным темпом восполнять упущённое удовольствие.

— М-м, прелесть какая!.. Ружьишки — дрянь, говоришь? Это, допустим, не беда. У меня в хозяйстве совсем недавно излишек вооружения образовался Божьей несказанной милостью, так что могу поделиться с братом-союзником. Мы ведь союзники, верно?

— А то! — воскликнул атаман, причём в голосе его явственно сквозило: 'Теперь уж — как пить дать!'..

— Я тоже так думаю. Подгоню тебе несколько боевых машин десанта, автоматов дам, гранатомётов, боеприпасов разных, инженерных мин, взрывчатки. Радиостанции у нас имеются. И батареи к ним, причём, что характерно, хорошо законсервированные для длительного хранения.

— Хорошо, коли так, — вздохнул Головин, и явно не по поводу консервации сухих аккумуляторов.

— А что так безрадостно, батька, в чём проблема?

Собственно, глубину и суть проблемы гетман понимал прекрасно. Боевое оружие никогда не приносилось в дар, разве что в качестве награды за геройский подвиг. Оружие вручалось, и торжественный акт этот моментально ставил нового обладателя в подчинённое положение. Оружие продавалось, но во все времена при расчётах банальные деньги играли последнюю роль. Каждым реализованным боевым топором коварный продавец всегда и везде дробил постамент личной власти и независимости покупателя. Распоследний представитель продавца, технический специалист, допустим, прапор, техник авиационный (вечно пьяный, вечно сонный), уже суть мощный инструмент влияния на партнёра по сделке, каким бы крутым тот ни пытался казаться, в какой поросячий хвост ни загибал бы пальцы, пропахшие свежей ружейной смазкой. Уж таков человек, что собственно Человеком стал лишь тогда, когда вооружился, пускай мы и привыкли ханжески называть оружие наших далёких предков орудиями труда. Впрочем, разница между понятиями 'оружие' и 'орудие' зачастую столь неуловима, что её смело можно отнести к оборотной стороне богатства русского языка.

— Проблема, Саня, во взаиморасчётах. Оружие-то, оно дорогого стоит. Чем плату возьмёшь? Чистыми христианскими душеньками?

— Ну и намёки у тебя, Лев Николаевич! — покачал головой гетман. — Плату, говоришь... О, вот лимонами и возьму! По лимону за 'бээмдэху'.

— По 'лимону' лимонов, — усмехнулся Головин. — За неимением 'лимона' баксов.

При этом оба явно понимали, то в данном случае символический расчёт как раз и есть залог последующего покушения на независимость и суверенитет покупателя.

— Ох, отожрусь за все потерянные годы! Только смотри, Алине моей не говори.

— Пожалеет БМД?!

— Лимоны присвоит...

Партизанский склад, два месяца назад случайно обнаруженный Рязанцем, позволял быть расточительным даже без задних мыслей, но... Но гетман чувствовал, что ещё миг, и его снова 'понесёт'. Наобещает столько — хоть снимай потом с себя исподнее. С другой стороны, атаман озвучил его собственные потаённые мысли о наведении порядка на исковерканной Чумой земле, и навести его, новый миропорядок этот, возможно лишь кнутом, используя пряник из мудрой пословицы разве что, как сегодня, для подыскания союзников. Пряник — суть тугой кнут, покрытый тонким слоем сладенькой глазури. Именно такой следует 'выпечь' и преподнести Головину для последующих совместных действий, потому что наведение порядка априори предусматривает ликвидацию беспорядка. Ликвидация же беспорядка в обществах, где беспорядочный элемент не состоит в прямом подчинении либо под влиянием сил Порядка, связана не просто с убеждением или принуждением, но с применением последнего в крайней степени жёсткости.

А крайняя степень жёсткости в простонародье называется войной.

А война — дело исключительно серьёзное. Гетман прекрасно помнил перл героя Леонида Броневого из фильма 'Тот самый Мюнхгаузен': 'Война — это не покер, её нельзя объявлять, когда вздумается. Война — это... война!' Одно дело, когда солдаты защищают собственные алтари и очаги, и совсем иное — боевые действия в чужих землях, более того, за маловразумительные ценности и идеалы.

Почему маловразумительные? Ну, типа, Родина, Россия... Увы, не всё столь однозначно! Прежняя цивилизация сгинула в чудовищном по масштабам всепланетном катаклизме, и в сознании большинства оставшихся в живых сработали своеобразные предохранители — немедленно забыть случившееся, вычеркнуть из памяти, сбросить с души ярмо потерь и кандалы пережитого ужаса! В теории психоанализа Зигмундом Фрейдом раскрыт внутренний наш защитный механизм, названный вытеснением: всевозможный негатив автоматически удаляется из сознания человека в область подсознательного, а значит, не столь явно отравляет жизнь. Нечто подобное произошло со спасёнными на Новатерре — воспоминания о жутких деталях трагедии двенадцатилетней давности канули в тёмные глубины психики. Одновременно из памяти исчезло всё, что так любили и ценили до Чумы. Многие попросту забыли, что жили некогда не на клочке земли, а в огромной стране. Стране богатой, славной и прекрасной, но всегда беспечной, расточительной и безалаберной, однако оттого, наверное, особенно любимой, как избалованный дурашливый ребенок. Но — Тогда!.. Страну эту, как лоскутное одеяло, по крохам собирали пращуры, на протяжении столетий штопали прорехи в ней суровой нитью имперской державности, вновь сочленяли обрывки после властвования дураков, популистов и жулья. Однако под напором внеземной Чумы и без того зыбкое полотно треснуло по всем швам и расползлось, как в доме престарелых расползались слухи о задержке пенсии. Множество лоскутов сгорело в пламени всеобщего безумия, и только жалкие тряпицы пали на усеянный пылью и прахом пол курной избы, когда-то называвшейся Россией. Пока не истлели окончательно, их следовало собрать и сшить. Сшить, разумеется, уже не в одеяло, так хоть в половичок, коврик, дорожку... Дорожку в Будущее! Ну, хоть тряпку-тропку на худой конец...