А полярная ночь набирает силу. Мороз крепчает, небо становится выше, и внезапно по нему рассыпается цветастый серпантин. Он искрится непередаваемой гаммой красок, непрерывно меняется и охватывает полгоризонта. Открыв рот, я цепенею и заворожено взираю на небо.
Еще через несколько минут оно светлеет, последние лучи тают и все становится как обычно. Темные сопки, белый снег и я на вышке.
Смотрю на часы — без четверти два. В воздухе чувствуется что-то новое и сверху, кружась, начинают падать пушистые хлопья снега. Скоро Новый год, для меня третий и в этих местах последний. Осенью дембель и прощай Флот. На а потом...
Ход моих мыслей прерывает мерзлый скрип двери комендатуры и от нее, в сторону гауптвахты катится темная фигура.
— Чичкарев, — узнаю я прапора. Топает проверять посты.
Подойдя к калитке, прапорщик что-то бурчит и давит кнопку. У меня над головой хрипит зуммер, и я нажимаю свою, закрепленную на щитке. Внизу лязгает электрический запор и Чичкарев ступает через порог.
С минуту он молча озирает свои владения, а затем исчезает в караулке.
Оттуда Чичкарев появляется в сопровождении нашего лейтенанта, и они идут к центральной двери гауптвахты. Снова лязг двери, блик света и тишина.
Обратно начальники появляются минут через двадцать и о чем-то переговорив, расходятся в разные стороны.
Когда за прапором запирается калитка, и он удаляется в сторону жилого городка, я расстегиваю верхнюю петлю тулупа и извлекаю из внутреннего кармана шинели сигарету и спички.
Затем, укрывшись за ограждением вышки, прикуриваю и, пряча огонек в кулаке, с наслаждением затягиваюсь. Курить на посту запрещено. Но, как говорят, если очень хочется — можно.
Нарушив устав, тушу бычок в снежной пороше на полу и отщелкиваю его в сугроб за ограду. На душе становится веселей. Притопывая валенками, я расхаживаю по площадке и бормочу похабную песню про Садко — заморского гостя. Ее в числе других, мы часто исполняем по вечерам под гитару, укрывшись от дежурного офицера в баталерке.
Три дня не умолкая, бушует океан,
Как хрен в штанах болтается, кораблик по волнам.
В каюте класса первого, Садко незваный гость,
Гондоны рвет на черепе, вбивает жопой гвоздь...
сиплю я непослушными губами, рисуя в воображении дальнейшую картину глубинного разврата.
Между тем снег усиливается и начинается метель. Я поднимаю воротник тулупа и прячу лицо от колючих порывов ветра. На Севере всегда так. За сутки погода может поменяться несколько раз. Метель бушует весь остаток ночи и когда под утро меня сменяют, во дворе по колено снега. Теперь предстоит еще четыре часа бдения в караулке. Серега уже там, и развалившись на лавке, грызет пайковой сухарь. За столом, поклевывая носом, сидит лейтенант.
— На, — тычет мне приятель второй сухарь, когда освободившись от амуниции, я усаживаюсь рядом.
В шесть утра мы тянем из кулака Юркина спички, и мне выпадает конвоировать губарей на камбуз за завтраком. Их уже подняли и одни лениво шоркают лопатами во дворе, а другие вытаскивают из камер на улицу деревянные топчаны "для проветривания". Кто из флотских начальников это придумал не знаю, но такую же дурь я видел в начале службы в Ломоносово, на Балтике.
Через несколько минут четверо "сидельцев", в измятых шинелях без ремней и с термосами на горбу, в моем сопровождении выходят за ограду, и направляются в сторону базы, на камбуз.
Сначала мы плетемся по заметенной снегом тропе, а потом обходим рабочую зону с лодками стороной и идем сверху по серпантину, вдоль сплошного проволочного заграждения с вышками, на которых по ночам тоже выставляется караул от береговой базы. Изредка по дороге, осыпая нас снежной пылью, с натужным ревом проносятся груженые породой "кразы" и мы сходим на обочину.
Наконец подходим к камбузу, который высится справа от казарм, на пологой сопке. Он четырехэтажный, кубической формы и за раз вмещает до тысячи едоков со всей флотилии. Со стороны казарм туда уже движутся черные строи, над которыми в воздухе висит морозный пар.
Чуть передохнув у подножья сопки, мы карабкаемся вверх по боковому деревянному трапу, выбираемся на небольшую площадку сзади камбуза, заходим внутрь и направляемся по коридору в варочный цех.
Там, в клубах пара, лязге кухонной утвари и криках камбузного наряда, у громадных котлов орудуют черпаками несколько коков и расхаживает облаченный в белую куртку упитанный мичман. При виде нас он хмурится и тычет пальцем в сторону ближайшего кока.
Через десять минут, навьюченные термосами с горячим кофе, маслом, и яйцами, а также двумя вещмешками с тушенкой и кирпичами еще теплого хлеба, мы выходим наружу и чапаем назад. Губарей на камбузе любят и всегда затаривают по полной. И в этом нет ничего удивительного — на их месте может оказаться каждый.
На место приходим взмыленные, и кормим сначала камерников, а потом караул.
Ровно в восемь, укрывшись тулупом, я валюсь на топчан между Серегой и Юркиным и мгновенно засыпаю.
В двенадцать, позевывая и сбрасывая остатки сна, вновь торчу на вышке, но уже в сапогах и шинели. На дворе оттепель, с высокой крыши гауптвахты порой срываются пласты снега, от залива наносит сырым ветром. Потом оттуда появляется расхлябанный строй из двух десятков моряков и старшин, с идущим сбоку Федей Гарифулиным. С утра губари разгружали пришедшую с Североморска баржу с продуктами и теперь топают на обед.
— Открывай! — орет Федя, когда вся эта бражка, весело балагуря и матерясь, возникает у ограды. Затем со стороны поселка подходит вторая, такая же команда — эти были на чистке снега, а вслед за ней, как черт из коробки — появляется Чичкарев.
Всех прибывших выстраивают во дворе в две шеренги и тщательно пересчитывают.
Потом прапор не спеша идет вдоль строя и скользит взглядом по лицам губарей.
-Ты, ты, и ты! — указывает он рукой в хромовой перчатке на двух моряков и старшину. Выйти из строя!
Те нехотя выходят и угрюмо косятся на прапора.
— Расстегнись! — следует очередная команда и когда она выполняется, Чичкарев сдергивает с шеи первого две висящих на ней палки сухой колбасы, у второго вытаскивает из-за пояса робы спрятанную там бутылку вина, а у третьего вытряхивает из-за пазухи несколько пачек сигарет.
Затем следует проникновенная воспитательная речь, основные слова в которой "мать-перемать!", "недоноски!" и "я вас в порошок сотру!", после которой вся тройка получает по двое суток "дп", то-есть дополнительного ареста.
После этого всех губарей загоняют в камеры, и начинается кормежка. Самое интересное то, что из конфискованного прапор забирает с собой только вино и сигареты. Колбаса же отправляется на пищеблок для выдачи арестантам.
В шестнадцать часов я сменяюсь и с чувством выполненного долга топаю в караулку.
Там, по просьбе Витьки Допиро, усаживаюсь за стол и малюю на обнаруженном в караульном журнале чистом листке, трафарет для наколки. На нем, на фоне "розы ветров", подводная лодка и ниже надпись "КСФ".
Однако закончить не получается. На пороге возникает Чичкарев и хмуро интересуется, где лейтенант.
— Вышел проверить караул, — отвечаем мы, нехотя вставая.
— А это что у тебя?, — цапает прапор со стола листок.
— Да так, рисунок, — пожимаю плечами.
— Рисунок говоришь?, — вопрошает он. А ну пошли со мной.
Укоризненно взглянув на Витьку, я нахлобучиваю шапку, выхожу вслед за прапором и мы следуем в комендатуру.
Там он заводит меня в "ленкомнату" и показывает на чистый кумачовый стенд, лежащий на стульях.
— Во, напишешь тут лозунг. Сумеешь?
— Попробую, — отвечаю я, — а чем?
Чичкарев достает из стоящего у стены шкафа жестянку белил, пару кистей и водружает все на стол.
— А что писать?
— Вот это, — морщит он лоб, — "Служи по уставу — завоюешь честь и славу". ПонЯл?
— Угу, — обреченно киваю я головой.
— И смотри мне, напартачишь, посажу, — грозит пальцем прапор и оставляет меня одного.
Кляня Витьку с его просьбой и так некстати подвернувшегося Чичкарева, я прикидываю, как писать этот самый лозунг. Для меня это несложно. Всяческие рисунки и надписи разнообразными шрифтами, я насобачился делать давно, еще когда учился в изостудии при доме пионеров, а потом в техникуме. И на лодке, под надзором замполита, вместе с ленинградцем Витькой Бугровым, мы вот уже третий год выпускаем экипажную стенгазету "Океан".
Сплюнув на пол, я макаю кисть в банку. И тут меня осеняет, — а почему бы не насолить прапору? Из-за него вместо отдыха я корячусь в этой промерзшей ленкомнате с перспективой загреметь на губу. И немного подумав, я малюю первое слово "СлужЫ", а потом перехожу к остальным
Когда через полчаса Чичкарев снова появляется в комнате, лозунг готов.
Шевеля губами он читает мое творение и остается довольным.
— Повешу на входе, — бубнит прапор и благосклонно хлопает меня по плечу. А теперь дуй в караулку.
— Мы уж думали он тебя посадил, — встречают меня ребята.
— Нет, — качаю я головой и рассказываю, чем занимался.
В ответ грохает дружный смех — все представляют как комендант вздрючит прапора за эту самую "Ы".
А когда на землю опускаются сумерки, мы топаем обратно по той же тропе.
На дворе оттепель...
Примечания:
Самоходчик — моряк, находящийся в самовольной отлучке.
Шило — спирт.
Сундук — мичман.
Баталерка — помещение для хранения личных вещей.
"Фьорд"
На Кольском весна. Почти весь день белесый шар солнца колесит по небу, отогревая застывшую землю. В заливе давно растаяли последние льдины и там заполошно орут бакланы.
Мы сидим на парапете пирса, молчим и лениво курим. Завтра воскресенье и целый день предстоит торчать в казарме. Увольнений в нашей базе нет, поскольку кругом одни лишь скалы да уходящие волнами к горизонту сопки.
— Вмазать бы, — вздыхает Витька Допиро и швыряет бычок в воду. Надоело все.
— А у тебя есть? — сонно бормочет сидящий рядом Славка Гордеев.
— Угу, — кивает головой Витька. От протирки чуток осталось.
— Ну, вмажем, а потом? — щурит узкие глаза Димка Улямаев. Опять на "губу" загремим? Не, я так не хочу.
Мы снова молчим, думая каждый о своем.
— А давайте лучше в сопки сходим? — внезапно оживляется Славка. Там сейчас хорошо — мох зеленеет и все такое.
— Можно и в сопки, — подумав, соглашается Витька. Все лучше, чем в казарме припухать
— Точно, — поддерживаю я приятеля. Славка, ты как? — толкаю в бок Гордеева.
— А чо я? Я как все, — шмыгает носом Славка.
Потом мы обсуждаем детали и решаем, что лучше всего "свинтить" сразу же после завтрака, как только начнут крутить фильмы. До отбоя нас вряд ли кто хватится.
Утром, сменившись с вахты, мы топаем на камбуз, где для нас оставлен "расход" и часть продуктов загружаем в прихваченный с лодки "сидор". Туда же отправляются выпрошенный у коков цыбик чаю и умыкнутые со стола пару кружек.
Когда мы приходим в казарму, там уже дым коромыслом. За массивным столом в углу, зажав в руках костяшки домино и весело матерясь, сражается группа "козлистов", любители фильмов налаживают киноустановку и вешают в проходе между коек экран, а остальные, в предвкушении удовольствия, валяются на койках или болтаются по казарме.
Потершись для вида среди сослуживцев, мы накидываем бушлаты и, прихватив "сидор", спускаемся вниз.
— Ну что, почапали? — спрашивает Витька, похлопывая себя по животу. Там, под робой, у него плоская фляжка со спиртом, а по нашему "шильница".
Оглядываясь по сторонам, что б не попасться на глаза базовому патрулю, мы ходко идем к стоящим напротив казармам, за которыми высится обрывистый скальный массив.
Минут через десять, вскарабкавшись наверх по одной из расщелин, оказываемся наверху и, определившись с направлением, следуем в сторону дальней гряды сопок. Идти легко. Под ногами пружинит зеленеющий ковер мха, изредка перемежающийся белыми языками еще не растаявшего крупнозернистого снега и массивами черного базальта.
Маршрут выбран не случайно. Где-то там, за грядой, одно из ответвлений залива, которое мы не раз видели, уходя в море на отработки.
Впереди, с "сидором" на плече, косолапо топает Димка Улямаев. Он рулевой-сигнальщик и лучше всех знает, в какую сторону двигаться.
А полярный день, между тем, набирает обороты. Над нами синеет высокое, без единого облачка небо, над далеким туманным горизонтом все выше поднимается солнце, которого мы не видели почти полгода, с юга порой налетает влажный соленый ветер.
-Эй, пацаны! — внезапно орет сзади подотставший Славка и показывает рукой на только что пересеченную нами снежную низину. На ней розовеют следы от трех пар сапог.
Мы наклоняемся, и обнаруживаем во мху прошлогодние россыпи клюквы. Собрав по горсти и с удовольствием сжевав ягоды, трогаемся дальше.
Наконец заветная гряда. Поднявшись на одну из вершин, мы замираем в восторге, а потом орем от радости. Внизу, в километре от нас, бескрайняя синь залива, изрезанная многочисленными фьордами. У прибрежных скал изредка взблескивает на солнце прибой, а на водной глади качаются стаи чаек.
— Ништяк, — довольно гудит Допиро, утирая ладонью взмокший лоб и первым начинает спуск.
Через полчаса мы стоим на берегу одного из фьордов и озираемся по сторонам. Тут царят первозданные тишина и покой. На замшелые валуны беззвучно накатывают мелкие волны, оставляя после себя белоснежные клочья пены, прибрежный, всех цветов галечник, чисто вымыт и скрипит под ногами.
Внезапно неподалеку раздается всплеск и у ближайшего от берега камня, возникает темная голова с круглыми глазами.
— Нерпа, — шепчет кто-то из ребят и голова исчезает. У нас в базе они тоже изредка появляются и всегда вызывают восхищение.
Потом мы снимаем бушлаты — солнце пригревает все сильнее, вместе с Димкиным "сидором" кладем на плоский камень у скалы и бродим по берегу.
Здесь же, у уреза воды, находим лежащий на гальке обрывок сети с большим стеклянным поплавком, а через сотню метров дальше — несколько решетчатых деревянных ящиков, которые выбросило море.
Прихватив их, мы идем назад.
Через несколько минут у камня весело потрескивает костер, а Димка, раздернув горловину "сидора", выкладывает на расстеленную на камне газету, прихваченные с собой продукты. Тут пару банок тушенки, пяток яиц, консервированный сыр и два кирпича хлеба.
Подождав, пока Славка, орудуя складным ножом, готовит четыре "птюхи", накладывая на них поочередно сыр и тушенку, Витька отвинчивает колпачок фляги и набулькивает в одну из кружек спирт. Во второй, стоящей на камне, принесенная с тающего неподалеку ледника, вода. Затем кружка пускается по кругу, мы запиваем спирт водой и с аппетитом жуем.
— Хорошо, — мычит полным ртом Славка.
— Угу, — кивает в ответ Димка, смешно двигая ушами.
Подкрепившись, мы закуриваем и, щуря глаза, нежимся на солнце.
Потом Димка достает из кармана самодельную снасть — она почему-то называется "самодур" и направляется к воде. А мы втроем гоняем по берегу поплавок, организовав что-то вроде футбола.
