жизнью. Ложь, писанная правдой. Парадокс, который так любят философы последней волны.
Вот он я — граф. Все на месте — и замок и вино и даже сенсетту можно красиво расположить в ногах так чтобы она казалась выпавшей из бессильных пальцев. Живой эскиз. Подлинник. Кисть самого ван-Ворта! Лицо у графа породистое и бледное, как и полагается на подобных картинах, лишь искривившийся рот да глаза выражают подобие тоскливой лошадиной апатии. Почти пустая бутылка на полу, стакан там же, засыпанная скрученными окурками массивная пепельница. На графе мятые, ношенные уже не первый
день брюки форменного мундира да простая сорочка с открытым воротником. Достаточно белая для того, кто называет себя графом и достаточно мятая для того, кто пьет вино в одиночестве, запершись для надежности.
Вино стало пробирать меня — голова уже казалась заполненной грязной губкой, предметы перед глазами поддергивались дымчатой пеленой и норовили ускользнуть куда-то в сторону. Но я еще был недостаточно пьян.
Еще бутылку... И вниз. Уронить сперва ее чтоб посмотреть, как она скользнет серой точкой в сумерках и серебристо разобьется о камни. Потом самому. По-деловому выгнуться на краю и провалиться лицом в бездну, дать себя засосать. Это, наверно, красиво должно смотреться. Я представил себе свистящий водоворот воздуха и мерзкие, умывающиеся морской водой камни, слегка светящиеся в звездных блестках. Уродливый и прекрасный танец смерти.
Мой добрый друг, другой Линус, с отвращением на лице скривился и махнул рукой. Это значило — ну тебя к чертям. Делай что знаешь, граф.
Я хохотнул пьяным резким смешком, запустил в прозрачную стену бутылкой. Мне хотелось чтобы она пробила ее и упала в море, чтоб в комнату проник запах моря. Но она, конечно, не помогла. Разлетелась осколками, оставив на полу кроме горсти зеленых стекляшек целое, похожее на уродливый палец великана, горлышко.
Мерзко. Космос, дай мне сил спустить курок. Мне тошно мучить самого себя. Жить тут и каждый день, как порцию вина, вводить в себя мысль — все нормально. Впрыскивать ежедневную дозу, которая заставляет мозг увериться в том, что жизнь — это такая длинная-длинная полоса, которую надо уметь пройти до самого конца. Космос, как же мне паршиво...
Шаркающей походкой ржавого механизма я двинулся вниз по ступеням. Налить еще вина. Затопить снова разгоревшийся огонь внутри. Тихий спасительный голос шептал в ухо — успокойся, Линус. Линус, выпей вина. Линус, упади в кровать безобразно пьяным и пусть завтра у тебя раскалывается голова. Это спасет тебя. На какое-то время. Давай, Линус!
Вино было на кухне. Я шел туда стараясь тихо ставить ноги, едва удерживая равновесие. Я знал, что Котенок не выглянет на шум, но все равно мне почему-то не хотелось чтоб он услышал меня. Хотя это и не имело никакого смысла.
Я прокрался в кухню как ночной вор, нащупал холодное горлышко бутылки. Преодолев желание разбить ее о стену, как бывало раньше, я с отвращением взглянул на этикетку и двинулся обратно. Меня пошатывало, хотя мне и казалось, что мои глаза и мой мозг все еще трезвы. Теплая волна упруго толкнула в лоб и в секунду пришло осознание того, что я основательно пьян и, пожалуй, с трудом держусь на ногах.
Черным озером разлилась в запущенных джунглях сознания мысль — толкнуть дверь в комнату Котенка. Зайти чтобы увидеть его спящим — и выгнутый позвоночник и золотистый пушок между лопатками и приоткрытый во сне рот. Наверняка волосы его во сне разметались по подушке...
Что-то подсказывало мне, что это возможно, надо только несильно нажать на дверь. Поверхность черного озера заволновалась, исторгла несколько зловонных пузырей.
Я не сделал этого.
Дошел до лестницы и понял, что забраться наверх будет сложно. Ступени покачивались перед глазами. Презрительно усмехнувшись, я сел на ступеньку и сделал несколько крупных глотков, сразу опустошив бутылку на четверть. Вино проваливалось в меня как в бездонный колодец, от него лишь кружилась тошно голова и жгла горло жестокая изжога.
"Как все это жалко, — подумал я, держа холодную бутылку у горящего виска, — Жалко, долго, противно... Давай, Линус, попытайся сбежать еще дальше. Может, там тебе повезет больше".
Я был на краю Галактики. Дальше бежать некуда. Ни в мыслях, ни телом.
Оставалось только напиться и я сделал это красиво и элегантно, как настоящий аристократ. Я запрокинул бутылку и позволил вину литься в глотку до тех пор, пока затылок не сплющила тяжелая мягкая сила. И перед глазами не завертелись свивающиеся в кольца оранжевые молнии.
Тогда я почувствовал, что начинаю проваливаться внутрь себя и проваливался я ровно столько, что как раз хватило времени услышать вдалеке легкий скрип двери и подумать: "Тридцать чертей Космоса, он-таки..."
Я видел это в моем хмельном сне, в мутном мире винных сновидений.
Он подошел ко мне. Сперва он был зыбкой тенью в полумраке коридора. Тень увеличивалась, она плыла с настороженностью молодого шнырька или акулы. Я даже не столько видел ее, сколько чувствовал приближение кожей, от нее шла ощутимо уловимая вибрация.
Линус-Линус...
Потом что-то коснулось моей щеки и, едва разлепив липкие веки, я увидел перед собой чье-то лицо. Наверно, оно должно было показаться мне знакомым. Чья-то бледная маска с блестящими в темноте глазами.... Дух заброшенного замка... Линус-Линус... Вроде я пытался пошевелиться, в кончиках пальцев осталось такое воспоминание. Запах вина и пыли... Вибрация — кожей чую! — тень стала еще ближе. Заблудший призрак, бродящий в полночь по маяку, душа утопленника.
Лицо приблизилось. Щеку защекотало — будто слабый сквозняк прошел у самого пола. Я захрипел, пытаясь приподнять голову. Перед глазами звенели разноцветные полосы, под висками заныло.
И тут я увидел глаза. Две зеленые луны, горящие в ночном небе.
— К-ко...
Рывок. Вырваться. Вытряхнуть из головы звенящий мусор.
Но я понял, что не смогу. Бесконечная тяжесть превратила тело в неровный свинцовый сгусток.
— Стой...
Скрипя зубами, я оторвал голову от пола. Оказывается, я уже лежал на полу, давно съехав со ступеней — "Дешевка, — сказал Линус-Два, такой же хмельной, как и я — Пьянь." — и ночь плыла вокруг меня, немощная, предрассветная, уродливая в своей серой ветоши.
Встать. Увидеть.
Коридор был пуст. Дверь комнаты закрыта. Тишина.
Ушел?.. Холодная молния ужалила мозг — его тут не было. Галлюцинация. Сон. Дар винного царства.
Я забормотал что-то, опять уронив голову. Кажется, я просил у кого-то прощения.
А потом я провалился в глухое и черное ущелье сна.
ГЛАВА 8
Проснулся я от того, что моего лица что-то коснулось.
Нет, не так. Из такого состояния не просыпаются, из него выплывают, как может выплывать судно из утреннего густого тумана. Тело чувствуешь не сразу, оно ощущается как сухой корень какого-то огромного дерева, не имеющий никакого отношения к голове.
Я не проснулся, просто осознал, что лежу, и лежу давно потому что яркий свет, врывающийся через круглое окно, уже не слепит глаз. Изнутри, из глубин моего мертвого тела, тухло несло вчерашним вином, во рту было солоно. Напился по-графски — я натянул сухие губы в улыбке.
Я лежал, чувствуя, как новый день по капле просачивается в мою голову. Линус-бревно. Забулдыга ван-Ворт.
Осколки вчерашних воспоминаний дребезжали, когда я пытался сложить их в единую картину. Вечер, вино, Котенок... Космос, не дай моей голове развалиться на части!
А потом что-то стало литься на мое лицо сверху. Похмельный мозг соображал не сразу, я попытался вскочить, но в голове ухнуло и я ограничился тем, что перекатился на бок. Непонятный дождь хлынул потоком на мою спину, пробрал ледяными иголочками вдоль позвоночника, растекся кляксой между лопатками. С тихим стоном разлепив окончательно глаза, я увидел в полуметре от собственного носа пару хорошо знакомых мне тапок. Выше тапок начинались ноги. У этих ног были тонкие лодыжки с выпиравшими косточками. Выше лодыжек я разглядеть ничего не успел.
На голову снова полилась вода, я губами чувствовал, как она разливается по полу. Зарычав, я вскинул голову.
Конечно же, это был Котенок. Кто еще мог бы устроить мне этот ранний душ? Я даже не удивился, увидев его все в том же халате, стоящим на пару ступеней выше меня и со сосредоточенным лицом льющим на меня ледяную воду из огромной кружки. Вода со звоном разбивалась о мою голову и веселыми жемчужинками прыгала по плитке пола, растекаясь лужей.
— С ума сошел? — процедил я, прикрывая рукой лицо от брызг.
Котенок вылил на меня остатки, презрительно искривил верхнюю губу.
— Ты валяться здесь как кусок прошлогоднего дерьма.
— Просто устал, хх-ха... — я закашлялся и поднялся на четвереньки, — Убирайся отсюда. Ты решил утопить меня во сне?
Еще раз смерив меня презрительным взглядом, в котором читалось отвращение к валяющемуся на полу графу, Котенок с кружкой в руке пошел в сторону своей комнаты.
— В тебе вина больше, чем в бочка, — бросил он напоследок, — Имперская облеванная тряпка.
— Ты самый пакостный, дерзкий и отвратительный зверек на этой планете, — я провел мокрой рукой по лицу.
Осторожно передвигая ноги, я спустился на нижний уровень, достал аптечку. В ней обнаружилось с десяток маленький капсул коричневато-синего цвета. Я выщелкнул пару из упаковки, кинул в глотку. Не панацея, но за час сможет сделать из меня что-то напоминающее человека. Я разблокировал дверь, вышел наружу.
Море ластилось к моим ногам, подбирало ракушки на песке чтобы, утянув их с собой, снова положить обратно. Море никогда не задумывается о целесообразности, у него нет ни достоинства ни стыда. Весьма полезные свойства для любого гуманоида. Оно просто живет и, кажется, вполне этим довольно. А у меня не получается. Наверно, я уже стар.
Метрах в двадцати от косы на воду села птица. Мелкий, не больше года, гребешок. Самого гребешка у него не было, лишь намечалась вдоль головы длинная алая полоска; отливающие серым и синим перья были уложены одно к другому, с такой тщательностью, как офицерские аксельбанты на параде. Гребешок изумленно-придирчиво глянул на воду сперва одним глазом, потом другим. Он выслеживал мелкую рыбу. Я нагнулся, поднял маленький обломок раковины кусачки, примерился и кинул его. Он приземлился точно у бока птицы, расстояние я прикинул верно. Гребешок хлестнул крыльями по воде от неожиданности, голова молниеносно развернулась в мою сторону. Немигающие птичьи глаза удивленно уставились на меня.
— Лети давай... — сказал я гребешку, — Нет тут еще рыбы для тебя.
Он мотнул головой, точно отвешивая мне неловкий поклон, пару раз махнул крыльями и, тяжело поднявшись, полетел над самой водой куда-то вдаль. Видно, решил попытать удачи вдалеке от странного сооружения и его сумасшедших обитателей. Я его понимал. Иногда мне самому хотелось набрать полный бак и вести "Мурену" до тех пор, пока не встанет двигатель, А потом? Я не знал. Просто сидеть и смотреть на море, искать край у этой бесконечной лазуревой плоскости, наполненной плеском ленивых волн.
Я вернулся на маяк. Котенка не было слышно, но я по привычке шел нарочито громко чтоб у него было время шмыгнуть в свою нору.
"Облеванная тряпка — сказал он — имперская облеванная тряпка". Ненависть, презрение.
Отвращение. Я даже не пытался посмотреть на себя его глазами — меня бы точно стошнило. Убийца, лжец, насильник. Портрет настоящего герханца. "Что ж, — флегматично пожал плечами я, — Врядли до своего визита сюда он представлял герханцев иначе".
Флегматичность далась мне нелегко, я выковал ее из тяжелых шлаков рассыпавшейся надежды.
На кухне тоже было пусто, лишь на столе одиноко стояли три консервные банки, напоминая черными зевами распечатанных горлышек батарею тяжелых гаубиц.
— Неужели все съел? — удивился я, — Наверно таки стоило назвать тебя Тигренком.
Банки действительно были пусты, но на соседнем столе обнаружилась глубокая тарелка, наполненная какой-то смесью. Осторожно приблизившись, я принюхался. Кажется, это была еда. Котенок стал хозяйничать на кухне?! От удивления я опять закашлялся, голова закружилась. Ампулы хоть и помогли, но чувствовал я себя весьма паршиво. Как и полагается, в общем. Установить, что находится в тарелке мне помогли банки. Так-с... Говядина, лук, картошка. Адская, должно быть смесь.
Судя по следам на плите, Котенок возился здесь долго. Вероятно, он сперва обжарил лук, потом добавил резанную дольками картошку, а после приправил свое варево мелко нарезанной говядиной. Обед по-варварски. Приятного аппетита, граф. Ну и дела... На тарелке не хватало примерно трети, остальное лежало нетронутым. Моя единственная сковородка, невымытая, примостилась в мойке, на столе было полно мясных крошек, луковых чешуек и прочих ингредиентов, которые, видимо, не дожили до финальной части.
Оказывается, кайхиттены могут совершать набеги и на кухни.
Я поставил тарелку перед собой, осторожно поддел вилкой несколько картофельных ломтей. Помедлив, отправил в рот. Вкус слишком грубоват, чересчур пресно. Жирно, перемешано... Но... Я задумчиво отправил следом еще несколько кусков. Но... Интересно. Необычное сочетание. По крайней мере для меня.
Вина я наливать не стал, ограничился простой водой и чашкой кофе. Еще пара сигарет — и я почувствовал, как в моем чахлом и дрожащем организме зарождаются силы. В голове прояснилось, исчезли мерзкие хмельные мурашки, ползающие серыми точками между мыслей. И думать стало легко.
Я со стыдом вспомнил вчерашнее. Погано, я должно быть, выглядел вчера. Свалился на
лестнице, пьяница-граф... Картина, а?.. А ведь он мог двадцать раз скрутить мне шею, пока я пускал слюни — пришла щекотная неприятная мысль — Я бы и почувствовать не успел. Ключи в кармане. Где сейф и шифры он знает — сам и показал ему. Что ему стоило? Наклониться к громко дышащему телу, аккуратно положить руку на шею и одним движением... Я даже представил, как это бы выглядело — серая лестница, сонное дыхание ночи, звуки моря за стеной. Бесформенный сверток на ступенях — запрокинутая голова, руки разметались в разные стороны, ноги поджаты. Бледная кадыкастая шея с едва заметно пульсирующими ниточками вен — и рука, движущаяся к ней. Медленно, осторожно... Небольшая такая рука с бледными пальцами и розовыми полупрозрачными ноготками.
— А черт! — я хватил слишком много кофе и обжег язык, — Чтоб тебя...
— Ты, — негромко, но четко сказал голос за спиной.
— А? — я удивленно повернул голову. Котенок стоял в дверном проеме в своем халате, из которого показывалась обнаженная рука, — Доброе утро. И спасибо за душ.
Он хмыкнул.
— Извини, если вчера произвел неблагоприятное впечатление, — я дружелюбно улыбнулся, подпустив в улыбку толику смущения и не забыв про щепотку сарказма. Фирменное блюдо а-ля ван-Ворт... — Вчера я хватил лишнего.
— Ты валяться... валялся на полу, как куча старого мусора, — он скривился, — А воняло от тебя так, как не воняет от помойки.
— Да ну?
