Словами огня и леса. Часть 1

Ийа шагнул к Ахатте:

— А ты, Старший — тоже намерен убить девчонку, которая младше твоей собственной внучки?!

— Покинь это место. Ты сказал уже, что хотел, — холодной медью прозвучал голос.

— Ты позволишь ему?! — Ийа, вместо того, чтобы уйти, сделал еще несколько шагов к сиденью Главы Совета. Испуганная девочка побежала следом, вцепилась в его одежду.

— Пусть решит общий голос, — сурово сказал Ахатта. — Так будет справедливо. Ее отец согласен отдать дочь, но все же вина не доказана окончательно.

Лицо старшего внука Тайау потемнело, брови сдвинулись. Но Къятта все-таки промолчал. Араханна же пытался что-то сказать, но приступ кашля оборвал речь. Он безнадежно махнул рукой, словно говоря — всё против нас.

Один за другим о каменный пол стукались обсидиановые капли. Первым светлую кинул Араханна. Но большинство отказались от Арайа, хотя некоторые медлили. Только не сравнить ведь: младшая дочь, не считая еще троих детей, скорее всего способная, но пока — просто ребенок, а на другой стороне — будущее оружие Юга... если доживет. Упала последняя бусина.

Ахатта поднялся — но не успел произнести ничего.

— А ты что скажешь? — Ийа повернулся к мальчишке, который открыл рот... и закрыл, растерявшись. Только что уличил Хатлахену в страхе, а теперь не знал, что сказать.

— Не смей впутывать сюда Кайе, — Къятта загородил его. — Все, что должны были, мы сказали.

В руке Ийа появился янтарный браслет Огня, недавно полученный здесь же, за стеной — и распался, разломленный на две половинки. Тишина повисла, даже Алья приоткрыла рот и не спускала взгляд с юноши в белом. Брошенная противнику половинка означала бы смертный бой... и вряд ли только двое будут втянуты в это.

Общий вздох взлетел под купол — и оборвался.

Фигурка, сидящая подле главы Совета, вскочила, взъерошенная, готовая к прыжку. Ийа, напротив, замер — и медленно, очень плавным движением отвел руку, не сводя взгляда с давнего врага. Только один раз посмотрел на мальчишку — его младшего брата. И уже опущена голова, лишь уголки губ дрогнули, на миг сделав лицо жестокой смеющейся маской. И соединены вместе половинки браслета, будто он цел.

— Я подчинюсь любому решению Совета.

И вновь общий вздох — на сей раз облегчения — был явственно различим. Только Къятта оставался спокойным все это время, словно ничего и не произошло.

Ахатта уронил на плиты обсидиановую каплю.

Путь домой показался Кайе Тайау бесконечным. Каждая тень заставляла вновь и вновь видеть растерянное лицо Альи, когда Ийа ушел, оставив ее, а отец, которому она радостно замахала, как только заметила, отвернулся. Как испуганно-недоуменно она обернулась наконец в сторону Къятты. Самую малость испуганно — привыкла ко всеобщей любви.

(Мальчишка в очередной раз прикусил губу)

...А потом была вспышка чекели.

— Хотел бы остаться дома? — старший взял его за руку. Привычный, такой родной жест.

Мальчик молчал. На губах выступила кровь. Къятта осторожно убрал ее своими губами.

— Все справедливо. И тебе вовсе не стоит ранить себя.

Кайе не отозвался.

— Я кое-что покажу тебе... ты позабудешь про неприятные часы.

— Что? — неуверенно спросил мальчик, поднимая совсем черные глаза.

— Возьму тебя с собой за пределы города. — Он заговорщицки улыбнулся, — А там кое-кто есть.

Три дня спустя фигурка следила с холма за черными неряшливыми силуэтами, ерзая от возбуждения и любопытства. Алья была забыта — дикари оказались куда интересней.

Глава 6

Настоящее

Кайе всегда любил утренние тренировки — нравилось после сна заставлять мышцы трудиться, нравилось одерживать верх в учебных пока поединках. Мало кто рисковал быть ему противником даже в шутку, а он терпеть не мог, когда поддаются. В итоге на публичных состязаниях — борьба ли, иные способы проявить силу и ловкость — чаще был зрителем, а тренировался только с верными их Роду синта. Но сейчас исход одиночных поединков почти всегда был предрешен. Только старшего брата ни разу не победил, и это вызывало досаду.

После, остыв немного, Къятта часто оставался у него ненадолго, пришел и сейчас. Кайе злился — брат провел тренировку намеренно жестко, холодно и презрительно давая понять, что младшему еще многому надо учиться. Подумаешь, Дитя Огня! Мальчишка. А теперь Къятта сидит, прислонившись к стене, чуть набок склонив голову, и вздрагивает уголок рта в усмешке:

— Малыш, у тебя завелись тайны?

— Отстань!

— Вызываешь наших стражей ночами, устраиваешь дознание, решаешь, кому жить, кому умереть... Ты ведь знал, что от меня такого не скрыть.

— Я надеялся, — отозвался он неохотно. — Дед тоже знает?

— Нет. Но ему не понравится, если я расскажу.

— Ты не доносчик.

— Никогда им не был, — согласился Къятта. — Но стану, если продолжишь творить невесть что.

— Ты бы сам поступил так же!

— Я — да, а ты не дорос еще. Я умею останавливаться вовремя и ставить интересы Рода выше мгновенных хотелок. И не поднимай шерсть дыбом, хоть эту свою рыжую лягушку вспомни. Что бы полезное с таким жаром отстаивал!

— Тебе-то что... — посмотрел на брата, на недобрую улыбку его, и взорвался: — Тебе-то чего не хватает?!

— Тихо, — ладонью закрыл ему рот, опрокинул на циновку. — Развлекайся, пока разрешили, — недобро прищурился. — Только потом не прибегай ко мне мебель ломать.

— Пусти, — дернулся, но старший умело держал — не вырвешься, разве что захочешь себе руку выдернуть из сустава.

— И подумай еще, — продолжил Къятта, — Ты никому на целом Юге не должен нравиться. Но всех бесить ты тоже не должен, а уж по мелочи это вовсе глупо. Каково было стоять перед Советом, отсчитывая мгновения жизни?

— Амаута! — выругался Кайе, и снова рванулся. Старший жестко прижал пальцем точку на его шее — и отпустил.

— Играй... дикий зверек.

**

Алый браслет охватывал предплечье — прохладный, несмотря на жаркий цвет камня. Грис послушно бежала по улочкам; Къятта даже не направлял ее, так, еле трогал повод. Ждал, пока кровь скажет — вот. Ремесленники застывали на месте, более проворные успевали спрятаться. Все равно от судьбы не скрыться, да и не знает никто заранее, где именно появится посланец Хранительницы и кто им будет на сей раз. Будут ли служители увидевшие знак, или кто-то из Сильнейших, также ведомые знаком или в поисках того, кого хочет Башня принять в дар.

Сколько он сам передал таких вот даров, и все ради младшего. Для себя просить не о чем, сам о себе позаботится, а если не судьба — что ж.

Для Башни обычно не брали детей и женщин, хотя тут уж как кровь повелит. Бывало и такое. Къятта остановился перед калиткой — возле нее согнулся в поклоне человек немолодой, но крепкий, почти без седых волос.

— Ты кто?

— Мастер Шиу, Сильнейший. Горшечник...

Жена Шиу смотрела с порога, откинув кожаный полог, и, кажется, не дышала. Къятта прислушался к собственным ощущениям — подойдет, но... не лучший. Легонько толкнул в бок свою грис и поехал дальше. За спиной послышались сдавленные рыдания женщины.

Нужного нашел на следующей улочке. Около тридцати весен, рослый, с правильными чертами — Башня будет довольна.

— Следуй за мной.

Избранник Хранительницы подчинился, опустив голову. Попробуй противиться Сильнейшим — вся семья прямо тут ляжет. А ведь бывало, думал Къятта. Противились... вставали на защиту своих, дурачье. Словно мы зла желаем Астале. Тогда на улицы выходили воины-синта...

Довел человека до Башни, передал стражникам и служителям. Знал — ему дадут айка, в который подмешана настойка дурманящей травы, и даже рук связывать не станут — сам прыгнет с высоты. Скоро уже. Поначалу запоет ули, ей ответит маленький барабан, после большие — а потом и Башня вздохнет полной грудью, заговорит, разбуженная.

Улыбаясь собственным мыслям, проследовал обратно. Можно остаться и посмотреть, да нового ничего — это брат любит наблюдать за пробуждением Башни. Приотворив губы, следит, щеки горят — и, кажется, завидует летящему человеку. Ладно, ума хватает не пробовать самому, и без того есть что подарить Астале.

Улыбка сменилась задумчивостью. Дед прав, надо уметь выжидать... и все же присутствие полукровки ощущается все опасней. Младший и без того творит невесть что чем дальше, тем больше.

Лучше, чтобы убил это чучело своей рукой, и побыстрее.

Парнишка продавал птиц — сидел на камне в окружении клеток, вертя в пальцах щепочку. Къятта заметил парочку ольате, каменных горихвосток, синего дятла — подивился: мальчишка умеет не только ловить птиц, но и находить редкости. Тот встал, открыл дверцу высокой клетки, пальцем погладил головку дятла.

Неприятный ток пробежал вдоль позвоночника Къятты — парнишка походил на его младшего брата. Кайе был крепче, сильнее, но соразмерность — один к одному, и такого же роста. И волосы у этого — короткие, всего-то до плеч, немного длиннее, чем у Кайе. В Астале такое редкость...

Но младший в жизни не будет возиться с прической или терпеть, пока возятся другие.

Подъехал ближе, остановил грис. От пристального взгляда парнишка поежился и только потом обернулся. Другие черты, но сходство и впрямь имелось.

Судорожно сглотнув, птицелов уставился на браслет. Сделал шаг назад в первом порыве — бежать. Но то ли страх, то ли здравый смысл подсказал, что лучше остаться на месте. А может, попросту двинуться не смог — бывает от ужаса. Къятта досадливо поморщился — совсем забыл...

— Не пугайся. Башня уже получила свое.

— Тебе нужны птицы, али? — прошелестел продавец. — Бери любую...

— Не птицы.

Да, он похож, насколько глиняный наконечник может походить на бронзовый той же формы. И этот полунаклон головы, кисть, поднятая к щеке...

— Замри, — велел.

Когда начинает двигаться, сходство исчезает. Никто не двигается так, как братишка. И мир никогда не увидел бы, как это бывает, если бы он умер еще малышом.

Здесь ничья территория; когда этот птицелов исчезнет, не будет спора ни с кем.

— Иди со мной.

Начавший было успокаиваться, тот снова оцепенел от страха, темное пламя почуяв в голосе и во взгляде. Но нашел в себе силы спросить:

— Али, что будет с моими птицами? Если я не вернусь, позволь сейчас выпустить их...

Эта нелепая забота насмешила. Къятта на миг почувствовал симпатию к птицелову — собирается умирать, а думает о питомцах.

— Можешь выпустить, если не жаль труда.

У излучины реки Читери людей сейчас не было — на воде покачивались узкие остроносые лодки, привязанные к колышкам на берегу. Песок — мелкий, золотистый днем, но темный темнеющий сейчас, на закате. Плеск реки, да шорох кустарника — и порывами налетающая тишина.

Къятта обернулся к своему спутнику, который послушно следовал за грис, спрыгнул наземь, примотал повод к ветвям кустарника. Бессловесность, покорность... такие самой судьбой созданы быть жертвой. Но мальчишку можно понять — не хочется оставлять этот мир. Шагнул к продавцу птиц, нажатием руки заставил стать на колени. Стянул его волосы, зажав в кулаке. Стремительным движением извлек нож, не сводя взгляда с лица. Парнишка не шевельнулся, лишь смотрел на закат остановившимися глазами. Лезвие сверкнуло, отсекая короткий хвост из волос.

— Так лучше, — Къятта удовлетворенно посмотрел на дело рук своих. Сходство стало гораздо больше — а черты лица в красноватом вечернем свете не так явственно бросаются в глаза, и то, что тело вовсе не столь хорошо развито.

Можно и перепутать, пока не шевелится... Только Къятта не спутает никогда. Ни в каком облике, ни след его, ни голос... и понимает его лучше, чем кто другой. Сжал пальцы, удивился, услышав вскрик боли. Ах, совсем позабыл.

Къятта поднял голову — глядел в небо, на пронзающего облачную дымку орла. Тоже хищник... но такой далекий от всего земного сейчас. Тоже знак, наверное. Перевел с парящего силуэта взгляд на свою жертву, чуть усмехнулся, уже беззлобно. От усталости иногда совершаешь глупости.

Чуть заметная морщинка пересекла лоб — а с братишкой нельзя допускать и тени сомнения, неуверености. Он признает только силу: стену, которую не сдвинуть с места, цепь, которую не порвешь.

Жаль.

Поддавшись порыву, сказал:

— Дай руку.

В конце концов, сегодня выдался хороший день. Башня-Хранительница. Принятый Дар. И этот парнишка, такой забавный со своими пернатыми приятелями.

Чуть выше локтя наметил острием ножа линии, прорезал кожу неглубоко. От сока горного молочая кровь остановилась мгновенно. Осталось втереть в порезы алую краску, флакончик всегда при себе носил.

— Пошел прочь отсюда.

Не встретятся больше, скорее всего, но все же знак покровительства Рода защитит, если что.

**

Ночь выдалась светлая — множество мохнатых звезд срывалось, падая в чащу. А чаща вся хрустела, пищала и ревела на разные голоса, более звонкая ночью, нежели днем. Из зарослей древовидного папоротника показались два молодых зверя. Подростки-энихи, блестяще-коричневые, худые, неуклюжие немного. Дети одной матери или разных, случайно встретившие друг друга. Вместе им было легче охотиться. Здесь они появились недавно, однако успели освоиться.

Еще один энихи, черный, куда крупнее, скользнул мимо ствола, выслеживая молодых хищников. Подростки-энихи учуяли соперника, глухо зарычали на чужака, обнажая клыки, забили хвостами по бокам. Черный зверь стоял неподвижно. Двое коричневых начали обходить его с боков — в одиночку они не решились бы схватиться с более крупным, но их было двое — и территорию молодые хищники считали своей. Гладкое коричневое тело мелькнуло — навстречу ему взвилась черная масса. Два хищника завозились на земле — схватка была недолгой. Вопль раненого зверя оборвался; черный развернулся ко второму противнику. Прыгнул, зубы впились в бедро, разрывая мышцы, ломая кость.

Коричневый исхитрился вырваться и шарахнулся в заросли, оставляя широкий кровавый след.

Черный не стал преследовать. Одинокий, раненый — подросток не проживет долго.

Проснувшийся Огонек повел носом, прежде чем открыть глаза, почуял что-то неладное, тревожное. Вскинулся, испуганно озираясь — запах крови он не спутал бы ни с чем.

— Держи! — рядом с ним упала мохнатая лапа с когтями чуть не с его палец длиной.

Вскрикнув, мальчишка отодвинулся к стене, ударившись затылком. Его кошмар воплотился!

— Убери, пожалуйста! — зажмурился он. Кайе сердито повел плечом: как угодно.

— Я должен быть на Атуили, где добывают золото. Это не меньше двух суток займет. Тебя я одного тут не оставлю, потому что... неважно. Ты же хотел снова в лес?

— О да! — от радости Огонек даже забыл про лапу.

— Не спи тогда! — Кайе сорвался с места и побежал — скорее полетел — к стойлам. Огонек ухитрялся почти не отставать. Пробегая по коридору, дружески мазнул пальцами по смешной свирепой морде-мозаике: не скучай без меня!

Стойло Пены пустовало. Любой в доме мог ее взять, но Огонек к ней привык — для дальнего пути это значит немало. Когда спросил, где она, Кайе будто закрыла туча.