Цепочка

Гришин позвонил, со страхом ожидая, что его опять не узнают.

Дверь распахнулась. Леночка вздрогнула, цепляясь за концы накинутой шали, и просевшим голосом спросила:

— Алексей? Вы?! Какими судьбами? Вы где пропадали?! Негодяй!

Но Гришин не слушал Леночку. Он толкнул её в квартиру, выхватил револьвер и с двух выстрелов убил первого нападающего с кистенем в руке. Второй, держащий нож и тоже спускающийся с верхнего этажа, замешкался, остановился и получил пулю в живот. Третий отпрянул и часто застучал по ступенькам наверх, на чердак. Алексей метнулся было за ним, но пальцы Леночки, вцепившиеся в китель, никак не разжимались. Гришин повернулся и увидел огромные глаза.

— Ты вернулся, — просто сказала Лена. — Я ждала тебя. Не уходи.

Алексей слепо нашарил дверь левой рукой и с силой захлопнул её, отрезая пустую квартиру от всего мира. Правая рука Гришина обнимала девушку за талию, и револьвер казался в ней совершенно неуместным.

Электрический разряд вонзился Алексею в голову. Он дернулся, подумал: "как же не вовремя" и провалился в очередной, созданный им, портал.

Светило солнце. Зеленела трава. На лугу лежали мужчина и женщина.

Огненный заурдаг гневно разглядывал незваных пришельцев.

4.1

Они сидели на площадке перед пещерой и смотрели на звёзды.

"Она была такая. Такая... — говорил Шапур. — Лучше не бывает. С женщиной всегда так. То она не нужна тебе. То ты не можешь без нее жить. Она умерла. Я видел. И ничего не изменить. Я начинаю думать, что моя цель не была верной. Алексей показал мне не то, что я слаб, а то, что он сильнее. А Мехри... Она всегда будет со мной. Стоять за плечом. Говорить язвительные слова. Толкать под руку. Заставлять жить. Да, теперь мне ещё больше нужно встретиться с Алексеем. Ты не думай. Я не буду его убивать. Я спрошу. Как? Как он смог сделать больше, чем возможно?"

"Вы знаете, — говорил Иван Иванович, — Алексей пропал. Я наводил о нем справки — хотелось поговорить об идеях этого молодого человека. Он высказывал совершенно нетривиальнейшие идеи. Я узнавал по месту его службы — где он, как он. Мне сказали, что он бесследно исчез в феврале месяце, почти по приезду. Конечно, я расстроился. Но я никак не мог пропустить эту экспедицию. Мы же вместе открыли пещерный храм ассирийцев. Надо было непременно тщательно его исследовать. И потом, эти странные события, происшедшие, когда мы здесь были... Мне казалось, они родились в моей голове. Ну, знаете, на почве переутомления. И тут появляетесь вы. Почти так же, как уходили живые боги. Через странный круг в углу храма. И теперь я думаю — возможно, мне не показалось. Возможно, всё так и было. И Алексей знал больше, чем говорил".

Они говорили всю ночь. Каждый о своем.

— Мне нужна энергия, — сказал Шапур под утро. — И я отправлюсь дальше. Искать Алексея.

— Какого рода энергия? — уточнил Мещанинов.

Кимт тяжело поднялся на ноги и посмотрел на человека сверху вниз.

— Любого. И побольше, — Шапур пересчитал мощность в человеческих единицах измерения и добавил: — Порядка сотни мегаватт.

Иван Иванович вспомнил всё, чему его учили на курсе физики в Университете, и ответил, словно извиняясь:

— Боюсь, что с этим я вам помочь не могу. Особенно на счет "побольше". У меня есть подозрения, что такой энергии на Земле просто нет. У нас еще в лошадиных силах меряют.

— Да. Я забыл, что у вас низко-технологический мир. Как же ахуры перемещались?

— Они что-то несли с собой, — вспомнил Мещанинов. — Несколько тяжелых ящиков.

— Плохо, — резюмировал Шапур. — Подозреваю, что из Цитадели они забрали всё. Надо искать альтернативный источник. Вы поможете мне.

Кимт не спрашивал — утверждал. Иван Иванович не мог не согласиться. Но как помогать и в чём Шапур объяснять не стал. Он медленно бродил перед пещерой, чуть ли не спотыкаясь, бубнил себе под нос непонятные слова, перебирал варианты, находил новые и тут же от них отказывался. Упоминал "термоядерные преобразователи", "реакторы", "высокоёмкие конденсаторы", аккумуляторы, накопители и прочие физические словечки, от которых у Мещанинова болела голова и становилось сухо во рту.

— Я вообще не понимаю, о чём вы говорите. Ничего подобного у нас нету. Может, какие-нибудь физики что-то и открыли, но обычным людям про это мало что известно.

— Какие? Их имена?

Из всех физиков Иван Иванович смог вспомнить Марию Склодовскую-Кюри и только потому, что она была единственной женщиной, получившей две Нобелевских премии — по физике и химии. И вторую совсем недавно.

— Премия за вклад в науку, — рассуждал Шапур. — Видимо, умная женщина. Мы поедем к ней и спросим — что она думает о высокоэнергетичных накопителях. Даже если она этим не занималась, то, используя мою информацию и местные убогие технологии, сможет создать нечто приемлемое.

Мещанинов напрягся и сообщил, что вроде бы госпожа Склодовская занималась открытием нового элемента — радия — и изучением его свойств — радиоактивности.

— От радиоактивности до атомной бомбы один шаг, — жутковато ухмыльнулся Шапур. — Она-то мне и нужна.

Иван Иванович уже не знал, что возразить и молча развел руками.

— Завтра поедем, — кимт вернулся в пещеру сел на каменный пол. — Завершайте ваши археологические дела.

Шапур сидел неподвижно, словно сжавшись внутри себя, и напоминал статую неведомого бога. На Мещанинова, развившего бурную деятельности по упаковке собранных артефактов, кимт не обращал ни малейшего внимания. Человеческая суета проходила стороной.

Хотя археологический сезон и подходил к концу, Ивану Ивановичу всё же пришлось объясняться перед остальными участниками экспедиции — почему некоторые уезжают раньше.

— Нет, — объяснил Мещанинов. — Уезжаю я один, с самыми крупными находками, — По толпе студентов прошел шум. — Крупными по размерам, а не по исторической значимости, если кто не понял. Вы все пока остаетесь — согласно первоначальному плану. Начальником экспедиции в мое отсутствие назначаю Владимира Петровича. Как все понимают, транспортировка габаритных грузов сопряжена с определенными сложностями. Это и доставка их в Эривань, и постоянный контроль за грузчиками, чтобы ничего не разбили и не поломали. Это, в конце концов, объяснения с железнодорожным начальством — зачем мне нужен опломбированный вагон! Так что есть вероятность, что мы вернемся в Петербург одновременно.

На входе в пещеру ещё в начале сезона была установлена решетка с калиткой. Иван Иванович повесил на нее амбарный замок, запер, а ключ никому отдавать не стал. Дескать, нечего всяким непрофессионалам лазать по раскопу — ещё повредят что-нибудь. На самом деле Мещанинов опасался, что кто-нибудь обнаружит Шапура, после чего спокойная жизнь закончится у всех. А так он отвезет кимта в Петербург, а дальше пусть тот сам выкручивается. Конечно, Иван Иванович понимал, что с такой внешностью пришелец будет подобен Деду Морозу, вышедшему в летний полдень на Дворцовую площадь. И единственной возможностью спрятать Шапура от любопытных Мещанинову представилось выдать того за найденный артефакт. Какую-нибудь статую бога. Ничего, что кимт никак не походил на стандартные изображения ассирийских богов — крылатых, а некоторых вообще с птичьими головами. Иван Иванович не собирался предъявлять статую научному сообществу. А обывателям, случайно увидевшим громадную фигуру, — всё одинаково. Поохают, да забудут.

Стороннему наблюдателю поведение Ивана Ивановича виделось довольно странным и совершенно ему не свойственным. Излишне активным и одновременно скрытным. Мещанинов и сам не мог понять, чего ради он старается. Уж явно не из-за любви к ближнему своему. Кимт внушал ужас и благоговение. И то, что Гришин смог победить Шапура, никак не укладывалось в голове археолога. Самым большим желанием Ивана Ивановича было избавиться от пришельца как можно скорее и с минимумом проблем.

Мещанинов объяснил Шапуру, как он собирается отправить того на поезде, чтобы никто не заподозрил присутствие пришельца из других миров.

— Мы посадим вас в ящик, — с энтузиазмом говорил Иван Иванович, расхаживая перед Шапуром. — Просверлим дырочки в стенках, что даст вам возможность дышать. Ночью я буду открывать ящик и давать вам еду. Надо заранее договориться о том, что вы будете есть. Дней через пять доедем до Санкт-Петербурга. Главное — никому не попадаться на глаза, а то возможны всякие эксцессы.

— Ясно, — кратко ответил Шапур, выходя на миг из неподвижности и провожая глазами Мещанинова. — Будет готово — приду.

От всей бурлящей энергии у Шапура ничего не осталось. Словно жидкий гелий из треснувшего сосуда утекла она из него. Шапур прямо чувствовал себя таким сосудом. Казалось, шевельнись, и посыплются осколки надежд, мечтаний и воспоминаний. Только необходимость завершить начатое удерживала Шапура от полного ухода в себя. Если он откажется продолжать путь, то получится, что все потери напрасны. А с этим кимт никак не мог согласиться.

Шапур надел маску созерцателя и предоставил событиям самим вертеться вокруг него.

Первый раз в жизни Шапур не сам занимался своими делами, а позволял другим разумным что-то делать для него. Кимт прекрасно воспринимал всё происходящее и сам, возможно, сделал бы по-другому — эффективнее, быстрее, надежнее. Но не было сил. Не было желания. Хотелось лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать. Но позволить себе это Шапур тоже не мог. Поэтому приходилось выслушивать предложения Мещанинова, вносить поправки и уточнения, и всё время не забывать, что находишься не в одном из миров Цепочки, а в диком, неблагоустроенном и низко-технологическом мире, населенном любопытными аборигенами, ничего не ведающими о многочисленных галактических цивилизациях. Скажи первому встречному о множественности обитаемых миров, он почешет в затылке, покрутит пальцем у виска, если поймет сказанное, хлопнет по плечу и поведет в ближайший кабак — напиваться, чтобы выветрилась из головы всякая ненужная чушь.

С начальником Эриваньской станции Иван Иванович договорился на удивление быстро. Тот оказался большим ценителем искусства и когда узнал, что Мещанинов повезет в Эрмитаж древнеассирийские рельефы, сам оформил все нужные документы. Ящики для перевозки сколотили за три дня, всем скопом подняли каменные плиты и упаковали, засыпав ярко-желтой стружкой, свивающейся в кольца. Кроме ящиков под рельефы Иван Иванович заказал еще один — большего размера, чтобы Шапур смог в нем поместиться. Предполагалось, что кимт проделает в нем путь от пещеры до вагона, а потом, когда вагон закроют, сможет выбраться.

Конечно, без вопросов и пересудов не обошлось. Для каких-таких находок начальник экспедиции собирается использовать негабаритную тару. Поползли слухи о найденном кладе, который прямиком отправится в золотую кладовую в Санкт-Петербурге. Начались расспросы, но Мещанинов либо отмалчивался, либо отнекивался, утверждая, что ящик — для его личных вещей.

"Знаем мы такие личные вещи, — щурились бывалые археологи. — Лишь бы по дороге не ограбили".

Иван Иванович сердился и всех уверял, что грабить совершенно нечего. Но слухи по всей округе распространились со скоростью телеграмм и пошли гулять вдоль железной дороги, отзываясь на каждой станции пересудами и всё понимающими ухмылками.

Большой ящик собирали прямо перед входом в пещеру, и рабочие понимающе перемигивались. Ещё большей интриги добавляло то, что никто даже не представлял — что именно нашел Мещанинов и что он запакует в ящик. Некоторые утверждали, что размеры ящика служат для отвода глаз. Ну не может же один человек кантовать статую полутора саженей высоты, из чего бы она ни была сделана. Некоторые дошли до утверждений, что в ящике поедет армянская любовница Мещанинова, которую он соблазнил и скрывает от мести злобных братьев-горцев. Однако все знали Ивана Ивановича, как прекрасного семьянина, неспособного на дурные поступки, и версию с любовницей вскоре забыли.

На четвертую ночь Мещанинов зашел в пещеру за Шапуром, сказал, что пора, и кимт незаметно проскользнул в ящик. Иван Иванович собственноручно навесил замок на дверцу и прилепил сургучную печать.

Утром все упакованные находки снесли на руках вниз, к дороге, погрузили на телеги, запряженные волами, и распрощались с Мещаниновым. По всем приметам путь к столице обещался стать удачным.

Мещанинов разве что не ночевал в вагоне с находками. Каждую свободную минуту он неизменно спешил к своим любимым барельефам, скрупулёзно проверял целостность ящиков и удовлетворенно вздыхал, убеждаясь, что всё в порядке. Шапур давно выбрался из ящика и неизменно сидел на полу в середине вагона между шеренгами каменных ахуров. Конечно, сквозь деревянные стенки кимт не видел, но прекрасно представлял изображения четырехкрылых. Иногда он с ними разговаривал — тихо и на родном языке. Человеческому уху в его речи слышался шорох песка, журчание воды или свист ветра в скалах. Иван Иванович всякий раз вздрагивал и ёжился, слыша непривычные звуки.

До Курска никаких происшествий не случилось. Но на узловой станции, когда вагон с археологическими находками загнали на запасной путь, чтобы перецепить к составу, едущему в Санкт-Петербург, появились личности определенного рода деятельности.

Шапур слышал легкое шебуршание, скрипы, шорохи, звяканье металла о металл. Три человека перешептывались у самой двери.

— Этот вагон, точно говорю!

— Гонишь, поди... Охраны-то нет.

— Не было охраны! Не было!

— Нет охраны, значит ничего интересного.

— Нет, Ванька, не скажи. Охрана — она излишнее внимание привлекает. Раз охрана — любой подумает, что везут много и ценное. А раз нет охраны, то ничего ценного и быть не может. Ты ж купился? На то ж и рассчитано.

— Чтой-то ты, Лысый, больно умный. Вскрывай вагон. Пломбу не рви. Нам не надобно, чтоб раньше времени шухер подняли.

— Не учи. Не впервой.

Послышалось звяканье, легкий скрип и от двери до Шапура донеслось движение воздуха.

— Закрыл? Плотнее! Лысый, что возишься?!

— Не гони. Готово. Включай фонарь.

Щелкнула кнопка карманного фонарика, и по полу вагона побежал кружок желтого света. Он судорожно метался из стороны в сторону, освещая, то пол, то стены, пока не уперся в ногу Шапура. Тут луч фонаря застрял и начал медленно двигаться вдоль ноги.

— Гляди! Нет, гляди! Золото, чай, а?! Статуй! Какой большой. Мы ж не унесем, а?

— Если литое золото — точно не унесем. Отпилим кусок — никто и не заметит.

— Ты, Лысый, предложил, ты и пили.

— И отпилю. Не лезь, Ванька. Надо место потоньше найти, где пилить легче.

Фонарь метнулся в стороны, чтобы осветить пространство вокруг, и снова вернулся к фигуре кимта. Шапур сидел неподвижно. Он видел злоумышленников достаточно хорошо, свет фонаря не мешал. Они подходили ближе, один из них достал из мешка пилку и начал внимательно оглядывать тело Шапура.

— Смотри-ка — теплый...

— А ты что хотел? За день нагрелся под солнцем, еще остыть не успел. Пили уж.

Луч фонарика поднялся до плеч, вспыхнули кольца в тонких косицах, а потом осветилось лицо. Спокойное, неподвижное, нечеловеческое лицо.