Zirex- 3

Я должна идти.

Внутри постепенно нарастает ощущение беспокойства. Оттенки зеленого темнеют, теперь вокруг больше серого и коричневого. Пахнет дымом и сладким запахом разложения. Сквозь толстые ветви, нависшие над головой, невозможно разглядеть солнца, но становиться темнее, наступает вечер. Это место пустынно. И теперь единственный звук, который может различить чуткое ухо, — шелест травы и листьев, а еще ветер.

Деревья очень высокие, в основном хвойные. На уровне моей головы не единой ветви. И еще метра три в высоту тоже. Стволы покрыты толстым слоем мха. Ветер затихает. Уже почти совсем темно.

Вдалеке слышится стук копыт. Может, лошадь? Ноги утопают в мягкой земле. Теперь на дороге встречаются только отдельные камни, идти приходиться по грунту. Стук резко затихает.

Дорожка то сужается, то расширяется, виляя, делая крутые повороты, то поднимаясь, то снова падая вниз. Куда она ведет? Серые лохматые пятна сбоку от меня, негромкое рычание. На полянке чуть сбоку от дорожки устроилась целая стая собак. В темноте горели их желтые глаза и блестели острые кривые клыки. Некоторые из них лежат, распластавшись животами по земле, другие сидят, третьи — стоят на четырех лапах. Каждая из них наблюдает за происходящим с затаенной злобой, словно готовится к прыжку.

Когда собаки остаются позади, постепенно начинает светать. Так плавно, что кажется, будто между тьмой и светом и вовсе не существует переходов. Лес редеет. Воздух становится легче и будто прозрачнее. Пахнет весной, запахом цветения, силы и бодрости. Энергия переполняет изнутри, готовится вырваться наружу и изливается...

Зелень и молоко. Впереди виднеется граница: зеленая молодая трава сменяется снеговым покроем. Словно время отматывается назад. Черные деревья и белоснежные кроны. Хруст снега под ногами. Легкая рябь в глазах: так ярко переливается снег. Солнце встает на востоке. Золотисто-розовые полосы неба на фоне облепленных снегом толстых веток. Снег и кровь. Ноги утопают в мягком ледяном ковре. Как такая нежная мягкость может быть столь обжигающе холодной? Но она не просто обжигает — она режет. На снегу остаются ярко-красные капли, сверкающие крошечными рубинами в свете восходящего солнца. Кое-где из-под снега выглядывают острые концы коричневой травы.

Позади раздается громкий вой. Теперь это не собаки, а волки. Огромные, с серой обманчиво мягкой шерстью и заостренными клыками. Они голодны. Они жаждут крови. И получат ее, если я остановлюсь, если замедлюсь хоть на мгновение.

Кровь. Теперь под ногами не трава, а настоящие стальные ножи. Земля утыкана ими. Волки снова воют, чувствуя запах свежей крови. Мой рот наполняется слюной, а желудок сводит судорогой. Я не должна хотеть этого, не должна.

Золото. Осенний лес. Хрустальная чистота сменяется запахом яблок и солнца. Солнце клонится к закату. Как долго я шла? Как долго еще придется идти?

Тропинка выводит меня к утопающей в золоте беседке. Слева ее огибает ручеек, со всех сторон оплетают ветви, у подножия цветут цветы: кроваво-красные, желтые, изумрудно-зеленые, лиловые, бледно-фиолетовые.

Смех, и стайка крошечных, размером меньше моей ладони, разноцветных птичек с шумом поднимаются в воздух, как охапка листьев. В беседке, положив руки на перила стоит осеняя женщина: золотисто-русые волосы, золотистые глаза, бледная кожа, выглядывающая из-под длинного желтого платья. Женщина поднимает голову и смотрит на меня. Ее глаза ловят меня в ловушку. Никогда не видела ничего прекраснее. Хочется смотреть на нее вечно, и в то же время ужасно страшно остаться стоять здесь, застынуть.

Она улыбается, приглаживая ладонью ярко-красные волосы, глаза насыщенного винного цвета как-то странно смотрят на меня, словно ожидая чего-то.

— Неужели ты боишься, дочь моя? — ее голос обволакивает лучше самого мягкого одеяла, можно почувствовать кончиком языка его медовую сладость. Нет ничего слаще яда. — Поднимись ко мне, ну же. Я так давно ждала тебя.

Ноги сами несут меня вперед, поднимаются по ступенькам. Я не могу дышать. Женщина подходит ко мне, заключая в объятия. От нее пахнет чем-то очень знакомым, но я никак не могу вспомнить, откуда знаю этот запах. Память отказывается служить. Тепло, я чувствую дуновение весны в этом осеннем мире, свежего, как зелень ее глаз.

— Кто ты?

— А кто ты?

— Где мы?

— Здесь, где же еще. Этот мир принадлежит только нам: тебе и мне. Тебе нравится здесь?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Здесь спокойно, здесь тепло. Хочется расслабиться и позволить себе плыть по течению. Растворится в окружающем мире.

— Твое время скоро наступит, дочь моя. Три рождения — три тела.

Женщина быстро спустилась по ступенькам вниз, приподняв полы длинного платья, небесно-голубого цвета, под цвет ее глаз. Белоснежные волосы закрывают всю спину, вздымаясь в воздух от легчайшего дуновения.

— Ты уходишь? — разочарованно спрашиваю я. Как только она уйдет, я проснусь, а просыпаться мне совсем не хочется. — Я столько прошла, чтобы оказаться здесь, мои ноги изранены, а...

— Ты ничего не прошла. Ты ничего не знаешь, дитя. Прежде чем родиться, нужно умереть. Ты слышишь этот стук?

Я закрыла глаза, прислушиваясь. Негромкие ритмичные звуки исходили откуда-то изнутри, словно далекий стук барабанов. Словно где-то бьется сердце. Резко открываю глаза...

— Здесь, — говорит она, указывая пальцем на свое сердце. — А теперь тебе пора.

— Разряд! Разряд! Еще разряд! Чего вы встали? Живо за дело!

Стук. Стук. Стук. Как оглушительно бьется чье-то сердце. Не так, мое сердце. А в следующий миг тело пронзает болью. Я не могу сдержать крик. Он вырывается сквозь сжатые зубы, разрывает глотку, гортань и легкие.

— Разряд!

Мое тело бьется в конвульсиях на операционном столе. Боль заставляет сжаться в крошечный комочек, пытаться стать как можно меньше, но я ощущаю себя огромной, словно каждая клетка моего тела величиной со вселенную, и каждая разрывается от боли.

Прежде чем родиться, нужно умереть.

Звук барабанов становится тише, ритмичные постукивания постепенно сходят на нет.

Я помню прекрасную женщину в беседке, помню каждую черту ее лица, величественного и холодного одновременно, и глаза, манящие теплом и обещающие смерть. Каждый ее взгляд, каждое ее прикосновение — это обещание, вот только я не хочу, чтобы оно сбылось. Я помню каждую секунду, проведенную во сне, но почему-то не знаю, кто я.

Прежде чем родиться, нужно умереть.

Ты ничего не знаешь, дитя.

Три рождения — три тела. Каждая смерть — облегчение, каждое рождение — боль. Очень много боли.

6

Запах яблок. Золотая женщина. На этот раз мы не в беседке, а на берегу океана. Свежий бриз, дующий с моря, прикасается к телу, и, как любовник, жадно врывается в рот, пытаясь украсть дыхание, натягивает платье на выпирающие кости, даже во сне я чересчур худа. Кроме нас здесь никого нет.

— Кто ты? — спрашивает женщина.

— Кто ты? — эхом отзывается ветер.

— Мария Блэк.

— Я не спрашиваю твое имя, оно ничего не значит. Повторяю еще раз: кто ты.

— Я — некс.

Ветер снова хлещет меня по лицу. Кровь приливает к щекам, от боли я стискиваю зубы. Когда она сердиться, всегда так. Иногда бывает хуже.

Неверный ответ. Стоит дать еще один, и меня снова ждет наказание.

— Кто ты?

— Никто.

Черные бездонные глаза впиваются в мое лицо. Они не злые, хотя сейчас в них плещется огонь гнева, настолько жаркий, что способен расплавить что угодно. Как не бывают они и добрыми, когда я утопаю в их золотой мягкости.

— Почему ты — никто?

Теперь я знаю, что нужно отвечать.

— Тело — всего лишь оболочка. Оно ничего не значит и ничего не может, если не контролируется разумом и сердцем.

— А кому принадлежит твой разум?

— Вам. Все, что у меня есть, принадлежит вам.

Ветер крепчает. Мне приходится опуститься на колени, чтобы удержать равновесие. Женщина шагает по песку ко мне. Ее босые ступни только чуть касаются песка, не утопая в нем. На песке не остается следов. Она возвышается надо мной, но это не спасает от ветра, который, кажется, исходит просто из ее тела. Сейчас ее глаза лазурные, губы улыбаются.

— Хорошо. Больше не забывай об этом.

Кажется, здесь нет ничего, кроме плача. Он звучал здесь так долго, что даже когда в подземелье наступает благословенная тишина, каменные стены начинают вибрировать. Особенно трудно приходится по ночам.

Мне не нравится здесь.

Конечно, я не верю во все эти глупые истории о призраках и неуспокоенных душах, но довольно трудно игнорировать сплетни, расходящиеся по подземному городу. Прошло уже больше года с того момента, как все жители Аренса исчезли. Их тела так и не нашли, ни одного. Сам город частично был разграблен ворами из соседних глухих деревень, нередко захаживали сюда и жители Торна. Теперь "вольный город" стал точно таким же хранилищем костей и призраков. Большинство мутантов, состоящих на службе Республики, были родом из Торна.

Аренс словно бы вышел из сказки...Камни и сталь, чудовищные деревья с искореженными стволами и корнями, расходящимися в разные стороны, растущими у гидроэлектростанции. Здесь столько ходов, что впору было бы выдавать всем карты. Чего стоит только барельеф с изображением минотавра на главной площади города. А ведь есть еще огромная библиотека, в которой содержится больше книг, чем песка на пляже. Иногда мне хочется встретить хотя бы одного истинного жителя Аренса, чтобы узнать, каким был город на самом деле, до того, как превратился в руины.

Должно быть, он был прекрасен.

Поймав свое отражение в зеркале, я отскочила в сторону от неожиданности. Просто зеркальная стена, одна из многих. Мой внешний вид пугает меня, как и моих товарищей по оружию. Они называют меня Серебряная Смерть. Или же Отблеск.

Короткий ежик серебристо-белых волос на голове, непривычные ощущения. Должно быть, раньше я всегда носила длинные волосы. Что странно при такой неестественно белой коже.

Я почувствовала движение воздуха за мгновение до того, как нож воткнулся в деревянную панель кровати, сантиметров в трех от моего лица. Вытащив нож за рукоятку, я несколько раз подбросила его в воздухе, а затем подняла так, чтобы видеть в его отражении усмехающееся лицо Дрейка. Мой товарищ был так же красив, как и остроумен.

— Воткнуть бы сейчас тебе этот нож..., — задумчиво пробормотала я, обернувшись.

Он даже не перестал улыбаться. Когда я что-то делаю, то обычно не предупреждаю заранее.

Дрейк подошел ко мне и остановился, оперевшись спиной о верхний ярус кровати. Нижнюю занимала я, верхнюю — Мег, и уголок его ярко-оранжевого покрывала свешивался вниз, как громадный язык. Видеть его лицо вблизи еще страшнее, чем издалека: практически никто из воинов республики не мог похвастаться таким обилием столь уродливых шрамов. Ему не могло быть больше тридцати, хоть никто из нас не помнил своего точного возврата, как не помнил дату рождения, имен своих родителей и то, откуда он родом: слуги республики не должны знать ничего лишнего. Но при этом в черных волосах Дрейка хорошо просматривались серебристые пряди. Хотя страшнее всего было не это. Даже майор Кларк не осмеливался смотреть ему в глаза, словно ожидал увидеть там что-то такое, с чем еще никогда не сталкивался.

Серебряная Смерть и Кинжал, острый, ледяной и с отравленным лезвием. Он был поистине ужасен, пока казался цельным. Но если присмотреться, хорошо становилась видна его сердцевина: как дерево, в которое попала молния.

Дрейк был головы на полторы выше, возвышаясь надо мной, как скала. Черные волосы, черные брюки и такая же черная рубашка. Казалось, если я все-таки ткну его сейчас кинжалом, выступит черная кровь. Я протянула ему нож, рукоятью вперед, и вновь занялась шнурком для хлыста. Несколько недель назад я поспорила с Мегом, что научусь использовать его не хуже, чем Лима. В итоге мне уже в третий раз приходиться переделывать ручку.

— Тебе еще не надоело играть в игрушки, сороконожка?

Я заставила себя проглотить ответ. Стоит сказать хоть слово, и он не успокоиться до завтрашнего утра. Сороконожкой же меня прозвал Роб, раздавив пальцами десятисантиметровое насекомое с длинным, покрытым серебряными чешуйками, телом. Должно быть теперь сороконожки — единственные законные обитатели Аренса.

— А тебе еще не надоело корчить из себя юмориста? — спросила я, не поднимая глаз от своей работы.

Теперь кинжал воткнулся в тумбочку у меня между средним и безымянным пальцем. Не шевеля этой рукой, другой я схватила хлыст и ударила его по руке, вскочив на ноги. Пусть я достаю ему только до подмышки, просто так меня врасплох не захватить. Три шага, и между нами оказалась кровать. В моей руке хлыст, в его — два кинжала, один длиной с мое предплечье, другой — чуть короче. Имея достаточное количество фантазии, гримасу на его лице можно было бы назвать ухмылкой, хотя больше похоже, что у него разом заболели все зубы.

Не самая лучшая дистанция для работы хлыстом, а он будет действовать осмотрительно, имея всего два кинжала. Если их, конечно, всего два. Значит, силы примерно равны. Кровать слишком тяжелая, чтобы пытаться ее сдвинуть, даже для полумутанта, как я, а бегать вокруг было бы попросту глупо. Нужно придумать что-то получше. И желательно поскорее.

Дрейк стал медленно приближаться. Мне же ничего не оставалось, кроме как отходить назад, сохраняя между нами дистанцию.

— Сороконожка уже бежит? — издевательски спросил он.

Вместо ответа я развернула хлыст, ударив его по левой ноге. Точнее, попыталась ударить. Ловко подпрыгнув, Дрейк ушел в сторону, замахнувшись для броска. Я присела и бросилась ему в ноги. Лезвие воткнулось в пол в каких-то нескольких сантиметрах от меня. Но уйти я тоже не успела. Схватив меня за ногу, он потянул к себе, и я рухнула на правое колено, больно стукнувшись о пол. Волосы на моей голове были слишком короткими, и ему пришлось сдавить мою шею, чтобы заставить оставаться на полу. Здесь разница в весе между нами уже была чересчур очевидна. Как и преимущество. Он сдавил чуть сильнее, и я начала задыхаться, рефлекторно вцепившись руками в оковы на моей шее. Но разжать его хватку было не проще, чем челюсти бульдога. Только досчитав вслух до десяти, он отпустил меня.