Книга 1_Мой ангел-вредитель

— Умом мужчину не понять, — сказала Галина гирлянде и приклеила набившее оскомину украшение с помощью магии. Баланс, считай что, на нуле. К соседям, что ли, сходить, соли попросить? Соседка у них скандальная, Силой плещет — бери, не хочу, вот она и берет по дешевке.

Ведьма, не глядя, прыгнула на диван и ойкнула: не менее вредный, чем домовой, супруг "забыл" под подушкой очередной том "Войны и мира". Ну, почти: "Тихий Дон, том второй". Странный он. Мало кто в наше время листает классику, разве что школьники, но те, как известно, рабы обстоятельств и пятибалльной системы. Муж же запоем читал Толстого, Достоевского, Шолохова, а Булгакова — так вообще до дыр. Лишь однажды Галина нашла у него "Унесенных ветром", где карандашом были подчеркнуты следующие строки: "Она не сумела понять ни одного из двух мужчин, которых любила, и вот теперь потеряла обоих. В сознании ее где-то таилась мысль, что если бы она поняла Эшли, она бы никогда его не полюбила, а вот если бы она поняла Ретта, то никогда не потеряла бы его". Интересно, кто же эта таинственная Скарлетт, сумевшая заставить ее мужа вернуться к старой привычке выделять главное? Или, быть может, никакой Скарлетт нет, и у нее просто разыгралось воображение?

Супруг вел себя как обычно, задерживался строго по графику, а чужеродным парфюмом от него пахло не больше, чем медикаментами. Никаких смс-сок, двусмысленных звонков, никаких посиделок с дружками (Печорин не в счет, Печорин — это святое), рыбалок, бильярдов и саун, но Галина всё равно тревожилось, а ведь женское чутье не подводило еще ни разу. Разрешив благоверному завести любовницу, она прибегнула к древней, как мир, тактике запретного плода. Иными словами, ребенку хочется орать и носиться, только пока мама тащит домой на буксире из шарфика. Но стоит только отпустить шарфик и сказать: "Бегай, сынок!", как сынок пробежит максимум метра три и назло маме вернется домой, уверенный, что победил. Поводок упрямства куда надежней шарфика, особенно когда в него вплетены принципы.

Пушистая сосна мигала огоньками гирлянды, и вместе с ней мигали прозрачные балерины, пухлявые снеговики в черных цилиндрах, расписные шары и пряничные домики. Такой красивой новогодней елки у них не было со свадьбы: муж ненавидел пего-зеленые древесные "мумии", продаваемые под видом сосен, поэтому для Пашки было куплено искусственное, наполовину лысое чудовище, которое наряжали чисто символически и поскорее убирали с глаз долой. Каково же было изумление Галины, когда супруг появился на пороге с этим разлапистым изумрудным чудом, так вкусно пахнущим хвоей, что даже слюнки потекли!

— Это что? — ведьма ткнула в дерево наманикюренным ногтем, будто бы нуждалась в разъяснении. — Ты где его взял?

Ответ был заглушен радостным визгом сына и охами-ахами свекрови.

— Одуванчик полевой, лекарственный, представитель семейства Сложноцветных, — с серьезной миной ответил муж. — А где взял, там больше нету. Не глупи, Галка, лучше найди мне синее ведро в белую крапинку, у него еще ручка погнутая.

— Зачем?!

— Надо.

Пока они втроем искали ведро, деятель культуры отволок елку в гостиную, ухитрившись не сломать ни одной веточки и не засыпать палас хвоей.

— Подожди, а подставка? И у нас игрушек нет, — вешать на красавицу мятые пластмассовые или треснутые стеклянные игрушки было бы просто кощунственно.

— Минуту терпения, вагон понимания, — он зафиксировал дерево в вертикальном положении, проверив, что не падало и не качалось. — Так, к зеленой не подходить, трогать только глазами. Я сейчас вернусь.

Через несколько минут в расширенное, углубленное и особым образом сплюснутое ведро засыпали грунт, смешанный с чем-то похожим на пепел.

— Давай я помогу.

— Не лезь под руку!

— Она что, расти будет? — Пашка хлопнул в ладоши. — Ну ты, пап, даешь!

— Будет. Место ей под корни дадим...

— В ведре?! — в один голос спросили свекровь и Галина.

— А для чего, по-вашему, на свете существует пятое измерение? Расширим.

— Лучше б ты так квартиру расширял, — пробурчала ведьма.

— Да хоть сейчас. Меня посадят, зато совесть будет чиста.

Ведро сосне понравилось. Она расправила и без того пышные ветви, занимая собой половину гостиной. Павлик с бабушкой и спустившийся по такому поводу Никанорыч восторженно рылись в пакете с конфетами, мишурой и игрушками, Профессор примерял красный колпак Санта-Клауса. Галина присела рядом с супругом, который, сидя на полу по-турецки, любовался делом рук своих, и тоже взглянула на дерево. Но если маг просто смотрел и думал о чем-то приятном, то в беспокойном мозгу рыжей ведьмы щелкал гигантский калькулятор.

— Сколько ты на всё это потратил, только честно? — раздраженно прошептала она.

— Семейный бюджет не пострадал.

— А чей пострадал?

— Мой, — так же раздраженно ответил он, — но не пострадал, а устроил семье праздник. Переживу как-нибудь. Инцидент исчерпан?

— Вполне, — и всё же не помешает проверить "черный банк".

Муж одарил ее понимающим взглядом. Любитель он скорчить такую рожу, будто в одиночку постиг все тайны мироздания и ни с кем не поделится.

— Да не брал я твоих денег, Галка. Как висели в спальне, приклеенные к "Утру в Провансе", так и висят. Я даже не помню, сколько там: двадцать шесть или двадцать пять пятьсот тридцать.

Кончик уха у Галины стал ярко-малиновым, а щека, наоборот, побелела. Ведьма сдула лезшую в глаза челку, но медные кудри упрямо падали на лицо. Подстричь и выпрямить, безотлагательно, завтра же!

— Извини, — выдавила она, совершив над собой усилие. Трудно извиняться, когда ты ни в чем не виновата, однако кто-то же должен сделать первый шаг.

Он кивнул, принимая куцехвостое извинение. Глупо ожидать от супруги большего, чем это вымученное "извини", и так пыхтит обиженным паровозом. "Ты у нас взрослый самостоятельный индивид, — сообщало пыхтение, — и вправе сам решать, на какой ветер швырнуть свои средства". Отношение Галины к финансам было трепетным, и муж на нее не обижался. Чужих денег он бы всё равно не взял, какую сумму бы не прилепила благоверная к "Утру в Провансе".

На кухне свекровь вместе с Пашкой ваяла карнавальный костюм к завтрашнему утреннику. Сын вздыхал, крутился, широкополая шляпа Кота в Сапогах то и дело сползала на глаза. Бабушка мучилась с плащом, подгоняя его по длине.

— Позволю заметить, любезная Марина Константиновна, — мяукнул Профессор Бубликов, — что вы неверно поместили хвост. Анатомически он должен находиться ниже.

— Повно, я уве пвефыла, — булавки в зубах бабушки мешали ей ответить внятно, — отфарывать не фуду!

— Ерунда, бабуль, — Павлик лихо сдвинул шляпу набок, — хвост как хвост, нормальный хвост. А ты, Бублик, лучше помоги, принеси шпагу.

— Ну, знаете, — фыркнул черный котяра, — я профессор философии и русской словесности, без малого доктор наук...

— Да какой из тебя профессор? — хихикнул мальчик. — Обычный кот, только говорящий.

Бубликов выгнул спину и зашипел, не в силах сносить подобную наглость.

— Молодой да ранний, — профырчал он. — Ставлю в известность, юноша, что если бы не Ваша эксцентричная матушка...

— Осип Тарасович, кто старое помянет — тому глаз вон, — в кухню заглянула Галина. — Я ведь тогда еще извинилась. Кто ж знал, что наговор необратимый?

— Головой надо думать, Фильчагина! — кот постучал себя по лбу. — Го-ло-вой! Экзамен мне сорвали, в кошачью шкуру засунули. И как я только на вас в суд не подал?!

— Так заявление не приняли, — с улыбкой пояснила ведьма. — Никто не понимал, чего вы хотите, голос-то позже прорезался...

В прихожей хлопнула дверь. Позабыв и про хвост, и про шляпу, Пашка кинулся туда и едва не споткнулся в неудобных сапогах. Бубликов шмыгнул следом. О профессорском достоинстве он помнил, но свежую сельдь и сметану уважал больше.

— Папка! — мальчик с радостным воплем повис на отце.

— Привет, сынок. Классные у тебя сапоги.

— Я не понял, где моя сметана?! — возмутился кот. — Не далее как вчера вы поклялись...

— Профессор, сметана в магазине, — пояснили ему, — вечером будет. Я на минутку, документы взять. У нас аврал.

— А что такое "аврал"? — полюбопытствовал мальчик.

— Аврал, Пашка, это караул и кошмар в одном лице плюс выходные коту под хвост... Прошу прощения, Профессор.

— Значит, я правильно поняла, и на Новый год тебя можно не ждать? — в дверях, скрестив руки на груди, стояла Галина.

— Ну почему же, любовь моя? Новый год — это святое. Пашка, слезь с меня, опаздываю... Ма, привет! — крикнул он в кухню.

— Здравствуй, сыночек. Кушать будешь?

— Не успею, Печорин в машине ждет.

— Так пригласи его, вместе покушаете, — предложила Марина Константиновна. — Мы с Галочкой как раз борщ сварили.

— Нет, ма, в другой раз. О, ч-черт...

Телефон в кармане куртки заиграл "Et si tu n'existais pas" Джо Дассена.

— Слушаю! Добрый! Что? Третья полка сверху, самый край, пятнадцатое число. Не за что, на место потом вернете. Нет, не отпущу, отрабатывайте. И завтра, и послезавтра и до тридцать первого, — он возвел глаза к потолку. — Нет, нельзя... Да какая мне разница, хоть королева Англии! Извиняю. И вам того же!

— Забавная мелодия, — протянула Галина. — Кто звонил?

— Тебе фамилию-имя-отчество и год рождения? — пробурчал маг, надевая ботинки.

— Желательно.

— Пупкин Кантемир Львович, пятьдесят второго года, и думай что хочешь.

— Веселая у тебя работа! — позавидовала ведьма. — Чем же провинился мсье Пупкин, раз ты его куда-то там не отпускаешь?

— Стянул с моего стола твое фото и на него молился, — не остался в долгу муж. — Влюблен по уши. Страдает, чахнет с тоски, мечтает о встрече. Грозит удавиться на собственных подтяжках.

— Клоун! — со злобой бросила Галина и удалилась в спальню.

Дождавшись, пока хозяева разбегутся по своим норкам, из гостиной выглянули Бубликов и Никанорыч.

— Э-хе-хех, — не по-кошачьи вздохнул профессор, — нашли из-за кого ссориться, из-за неполноценной великовозрастной личности! Пупкин, Пупкин... Какая нелепая фамилия!

— Шляпа, какой Пупкин? — удивился домовой. — Голосок-то женский был, вот хозяйка и взбеленилась.

— Думаете, она слышала?

— А кто ее знает, Галину Николаевну? Может, и не слышала, но наверняка подумала.

Никанорыч достал из-за пазухи кусочек сала и с наслаждением понюхал.

— Дернем по рюмашке-другой, а, хвостатый?

— Что вы себе позволяете? — задохнулся от негодования кот, огляделся, повел усами и уже тише добавил: — Разве что по одной...

* * *

Залитая летним солнцем поляна, травинки щекочут босые ноги. Пахнет клевером, вишней и еще чем-то неуловимым, приятным. По моей руке ползет красная божья коровка, добирается до большого пальца и взлетает. Счастливого пути!

— Тебе никогда не хотелось убежать?

Откладываю законченный венок. Головки одуванчиков, как маленькие солнышки, перемежаются другими цветами. Красиво, горжусь собой.

— Нет, не хотелось, — отвечаю почти честно. Один раз ведь не в счет? Накручиваю на палец прядку — не мышистую, золотисто-русую. - Я счастлива.

— Откроешь секрет?

Смотрит так серьезно, словно от моего ответа зависит его дальнейшая судьба.

— Да запросто. Для того чтобы жить и радоваться, нужно только две вещи: жить и радоваться!

Нахлобучив ему на голову венок, с хохотом убегаю. Мчусь со всех ног, но он быстрее. Возмездие настигает у края поляны и сбивает с ног. Земля очень теплая, почти горячая. Проигрываю в неравной борьбе.

— Слезь с меня! — пытаюсь лягаться, но получается плохо. — Ты тяжелый!

— Не ври.

— Не вру... Хорошо, вру. Но всё равно слезь.

— А волшебное слово?

— Быстро!

— Не слезу, пока не извинишься, — заявляет эта ехидна.

От удивления перестаю дергаться.

— За что, интересно? — освободив правую руку, вынимаю из темных волос остатки одуванчиков. Венок потерялся по дороге. Жаль, он мне нравился.

— За ехидну, самодура и за Artemisia absinthium (Горькая полынь, — лат., прим. автора) Только твой извращенный ум мог такое придумать!

— Что поделать, излишки образования, — весело поясняю я и аккуратно сдвигаюсь. Отползти удается не больше чем на пару миллиметров. — Ладно, ладно, сдаюсь! Извини, я больше не буду.

— Извинения приняты.

— И?..

— Что "и"?

— Что-то я не вижу результатов.

— И не увидишь. Я пошутил.

Однако вопреки собственным словам он перекатывается на бок, увлекая меня за собой. Мы дурачимся, возимся в траве, пока льняной сарафан и рубашка с джинсами не оказываются перемазанными. Пыльные, зелено-желто-пятнистые, хохочущие. Из моих волос торчат травинки, он — не лучше, но нам на удивление хорошо.

— Какие мы чумазые...

— Ой, тоже мне трагедия! Один раз живем.

— Не замечала за тобой, — смотрю на него снизу вверх. Неплохой вид.

— Не замечала чего?

— Такого легкого отношения к жизни.

Он корчит гримасу. Смеюсь.

— Это всё ты, — жалуется, - обратила в свою нелепую веру. Так что теперь я живу... и радуюсь.

Мы целуемся, так просто и естественно. Никогда не понимала этого ритуала — поцелуев, от которых положено трепетать, закатывать глаза и умирать от счастья. Думала: от чего умирать-то? А всё, оказывается, потому, что я никого не целовала по-настоящему.

Губы на губах, белая лямка сползает вниз, за ней — вторая. Он целует мои плечи, ключицы, очень медленно, чуть покусывая кожу у косточек. Приятное тепло пробегает по телу, и я вся подбираюсь. Немного щекотно. Он обнимает меня, упираясь подбородком в макушку. Тихонько вжикает "молния" сарафана, кончики пальцев пробегают по спине. Вздрагиваю. Неужели сейчас мы?.. Ох, нет.