Книга 3_Клятва графа Калиостро

— Вы меня узнали? Прекрасно. Очень неудобная оболочка, — пожаловалась ведьма, — её хозяйка пребывает в неведении относительно таких понятий как прогулки на свежем воздухе и гигиена полости рта, а отсюда — остеохондроз и запущенный кариес.

— Как понимаю, вы задержали меня не ради бесед о болячках и хорошей погоде, — я старалась подражать невозмутимости мужа. — Что вам угодно?

— Вы не удивлены? Прекрасно вдвойне, ибо крики и обмороки меня жутко нервируют, — Бестужева обошла памятник, будто хотела запечатлеть в памяти все его грани. — Буду краткой: отдайте мне Niveus.

— Снежинку? Пожалуйста! Нужна она мне, как ежику пенсия, — я размахнулась, приглашая Ирину ловить. — Нет, я бы, правда, с удовольствием отдала ее вам, но видите ли...

— Ну, разумеется, ты не можешь не знать, что Niveus нельзя продать, купить, украсть, подарить или передать по наследству. Её сила принадлежит одному человеку, и если владелец не загадал своего желания, она уходит вместе с ним в небытие, — криво усмехнулась ведьма. — Однако ты не знаешь, что Niveus способна избрать нового хозяина в Великий Лунень, если предыдущий хозяин вздумает от нее отречься.

— Великий... кто?

— Великий Лунень, или Лунная неделя — праздник славянских язычников, посвященный чрезвычайно редкому изменению лунных фаз, — донесся откуда-то слева лекторский голос. У разлапистой голубой ели, скрестив руки на груди, стоял Воропаев. — Луна начинает убывать, доходит до своей середины, а потом снова прибавляет, минуя стадию серпа. Разумеется, так это видят люди. Обряды и торжества, посвященные такому необычному проявлению воли Числобог (богиня луны в славянской мифологии — прим. автора), описывать, или доверитесь воображению?

"Ты, как всегда, вовремя", — благодарно подумала я.

"Поосторожней с мыслями. Не удивлюсь, если она сейчас в них роется".

Сардоническая усмешка Ирины подтвердила догадку.

— Кладбище — не лучшее место для рандеву, — заметил Артемий, обращаясь непосредственно к ней. — Следовало ожидать, что вы выкинете нечто подобное. К чему весь этот фарс с воротами?

— В жизни старухи так мало поводов для радости, Артемий Петрович, — Ирина стряхнула с надгробия невидимые глазу пылинки, — а наблюдать, как хозяйка ключа от моей личной вечности прыгает по могилам, было забавно. Похороны же сами собой настраивают на оптимистичный лад: как хорошо, что эта темная сырая могила уготовлена не мне, а кому-то другому. Трупные черви будут жрать чужое тело, чахлые гвоздики — возложены чужими родственниками, а на Страшном Суде будет корчиться чужая душа.

— Всему свое время, и жизни, и смерти. Всё, что из праха создано, в прах и возвратится. С чего вы взяли, что имеете право нарушить естественный порядок вещей? — спросила я. Присутствие мужа придавало уверенности, как перцовый баллончик в безлюдном переулке.

— Дело в том, моя дражайшая Вера Сергеевна, что метаться по придуманной кем-то клетке, убеждая себя, что правильно и честно, отнюдь не мудрость. Это глупость чистой воды. Слабость. Трусость, лицемерие, ханжество. У меня есть цель, у меня есть все средства для её достижения. Так что же, позвольте спросить, мешает мне идти к этой цели?

Почему-то большинство злодеев и злодеек мира пребывают в уверенности, что правы они одни, а все остальные — невежественные холопы, и что сильны только они одни, а остальные — слабаки, которым не хватает наглости шагать по трупам. Грызи, иначе загрызут; бей первым, а не то убьют. Люби себя, чихай на всех, и в жизни ждет тебя успех.

Но преимущество Ирины заключалось именно в этой видимой правде. Отрасти она когти, сочащиеся ядом клыки и шипастый хвост, всё было бы очевидно. Зла боятся, когда оно ужасно с виду и уродливо. Перед нами же пело свою песенку зло обыденное, эгоистичное, человеческое, с едва заметным налетом романтики и флером жалости. Зная её историю, нельзя было не посочувствовать хотя бы частично.

"Не хочется огорчать, любовь моя, — ментально зевнул Воропаев, — однако эта романтичная, несчастная женщина вот уже пять минут как пытается высосать твою ауру. А сочувствовать бабуле надо, да, можно еще посопереживать чуток, ей только вкуснее будет".

Ирен рассмеялась хрипловатым смехом с резкими простудными нотками. Видно, у постоянной владелицы тела было больше проблем со здоровьем, чем она полагала.

— Всегда любила людей твоего склада, Петров сын. Такие не сидят и не ждут от судьбы подачки: они куют железо, пока горячо. Гибкие моральные принципы, mon cher, гибкие моральные принципы. Кстати, Рената просила передать свое восхищение: не каждый способен так изящно всадить кол в человечье сердце, пускай этот человек и ел на завтрак младенцев.

В душном воздухе так сильно запахло озоном, что мне захотелось взглянуть на небо: не собирается ли обещанный "бабулей" дождик.

— Цирк окончен, клоунам пора обедать. Чего вы от нас хотите?

— Мне нужна Niveus, — просто сказала Ирина, меняя дружелюбный тон на деловой, — и вы сами мне её отдадите.

— А больше вам, извиняюсь, ничего не... — возмущенно начала я.

— На каких условиях? — перебил Артемий.

— В обмен на жизнь.

Воропаев рассмеялся, чеканя каждое отдельное "ха". Невидимая птица захлебнулась одобрительным карканьем.

— Прошу прощения, дамы, нервы шалят. Так что там про жизнь?

— Niveus в обмен на шесть обреченных. Дочь у меня, увы, одна, — лицемерно вздохнула колдунья, гипнотизируя подвеску в моих пальцах, — единственная кровиночка.

Зловещая тишина нарушалась лишь сиплыми криками кладбищенского завсегдатая-ворона.

— Вы что, всерьез уверились в собственной незаменимости? — умилилась Ирина. — Люди, вампиры — все они плодятся, как кролики. Прасковья Андреевна, правнучка Виктора, была чрезвычайно охотлива до мужского полу, и наследников оставила предостаточно. К сожалению, ведьмы вмешались только в одну ветвь родословной, но идеально подходящая кандидатура живет и здравствует в Московской области. Остается Niveus. Видите, как всё просто? Лунная неделя продлится еще три дня, так что у нас достаточно времени, чтобы прийти к согласию. К чему тебе амулет, Вера? — вкрадчивым, как у опытного психиатра, голосом спросила она. — Отдай мне этот камень преткновения, и все твои родные и близкие останутся живы. Выбирай: долгая счастливая жизнь или такая же долгая, но мучительная гибель? Власть в твоих руках.

Дар новогоднего волшебника, будто почуяв неладное, дергал цепочку и семафорил цветами. Отдать ее, избавиться от соблазна, или сохранить?.. Извините-подвиньтесь, о чем я думаю? Когда это злобные ведьмы предлагали выгодные сделки?

Я мотнула головой, сбрасывая липкие лапки дурмана, и, преодолев расстояние в несколько шагов, встала рядом с мужем. Бестужева не мешала, продолжая обнимать памятник, лишь зрительно уменьшенные глаза зажглись нездоровым блеском.

— Ответ прост, Ирина Порфирьевна: я ничего вам не должна, а если и должна, то прощаю.

— Жаль, — уронила она, — чертовски жаль. Второго шанса не будет. Ты казалась мне разумным существом, Вера Воропаева. Какой же врач не избавится от заразы, приносящей больному один только вред?

Ирен отряхнула удивительно изящные для своего облика руки и обратилась к Артемию:

— Ты пожалеешь о том, что задумал. Им не удержать меня, Петров сын.

Он ответил цитатой из Крылова:

Послушай, говорит, коль ты умней не будешь,

То дерзость не всегда легко тебе пройдет,

На сей раз бог простит: но берегись вперед

И знай, с кем шутишь!

— Что ты хочешь этим сказать? — ведьма вскинула тонко выщипанную бровь.

— Я лишь хотел напомнить вам, мой ангел, что не престало благовоспитанной девице оскорблять пред высшим светом Петербурга графиню Львову. Графиня вспыльчива, как дикая кошка, а в пылу гнева и вовсе лишается рассудка. Я беспокоюсь за сохранность ваших дивных глаз: мир поблекнет без их сияния.

Что стало с Ириной! Пускай на долю секунды, но она побелела, как первый снег. Меня же вдруг резко дернуло куда-то в сторону, проталкивая сквозь сосущую черноту гигантской воронки. Экстренная групповая телепортация.

Я приземлилась на что-то мягкое. Это "мягкое" при ближайшем рассмотрении оказалось моим благоверным.

— Ой, прости-прости-прости...

— Всё нормально, — заверил основательно помятый Воропаев. — Не ушиблась?

— Цела, — я неуклюже поднялась на ноги, поморщившись от боли в мышцах и содранных ладонях, и помогла ему встать. — Куда это нас занесло?

Огляделись. Нестройные ряды деревьев, высаженных как-то искусственно, не могли быть частью природного биогеоценоза. Накрапывал дождь, и успевшая подмокнуть земля хвасталась свежими следами протекторов. В пределах видимости валялось гнилое, похожее на крокодила, бревно; на чешуйчатой спине "крокодила" восседал голубой мешок с мусором. За деревьями жила насыщенной жизнью автотрасса: сигналили легковушки и ревели, как бегемоты, груженные под завязку фуры. Практически джунгли. Нас зашвырнуло на лесополосу примерно в двенадцати километрах от города.

— Идем, — оторвал от любования "крокодилом" Артемий, — он должен быть где-то здесь.

Следы протекторов привели нас к знакомой машине. Та махала "дворниками", разгоняя морось, и залихватски подмигивала фарами.

— Ну наконэц-то! — обрадовался смуглый водитель. Он выглядел как заправский таксист, имелись даже кепка, усы и сигарета в зубах.

— Как оно, Эдвард? — спросил его Воропаев, когда мы забрались в "Ниссан".

— Та аткуда я знаю? — отмахнулся таксист. — Мое дэло нэхитрое: тарантайка ваш отогнать да от пагони оторваться, а что уж там, как уж там... — он сверкнул в мою сторону жгучими очами и лихо сдвинул кепку. — Нэ прэдставышь, нэ?

— Выруливай, Эдвард, выруливай!

— С мэста не сдвынусь! — заупрямился Эдвард, скрестив на груди худые татуированные руки. — У мэня принцип: нэзнакомый дэушка нэ возыт!

— Вера, — представилась я, нарушая правила этикета, — можно просто Вера.

— Вот что я гаварыл? Талковый дэушка! Ответствэнный, но цэпкий! Приятно познакомытся, Вэра. Эдуард, для своих можно Эдвард.

С удалью истинного джигита он домчал нас до города, свернул на улице Свободы и остановился у дома, где жили мои родители.

— Спасыбо, что подвэзли! — усмехнулся он и подкрутил ус. — Что, дарагой, не раздолбал я твой тарантайка? Сколька ты Печорину должэн?

Артемий вымученно улыбнулся. Подозреваю, тут имел место азартный мужской спор.

— Что это было? — спросила я мужа, едва мы остались наедине.

Крылов, телепорт, лесополоса, рояль... то есть "Ниссан" в кустах — тщательно спланированная комбинация, это и ежику понятно. А вот кем, когда и зачем? Ты пожалеешь о том, что задумал. Ирина знала, но в последний миг почему-то растерялась. Воропаев выбил её из колеи: изобразил покойного Виктора Лаврентьева. Кто, если не Лаврентьев, мог смеяться над графиней и восхвалять "дивные глаза" древней ведьмы? Эдвард — вампир, или я ничего не смыслю в вампирах. А еще в это темное дело впутан наш Печорин...

— Засада, — пораженно выдохнула я. — Вы организовали засаду!

— Есть такое дело, — отозвался муж, следя за дорогой. Дождь усиливался, погружая город в белесую пелену тумана. — Вампиры, при всей своей специфике, толковые психологи. Это они всё просчитали, мне оставалось только сыграть отведенную роль.

— Лаврентьев?

— Да. Идея Алекса, гуру работы с эмоционально-нестабильными существами. Если вкратце, слова, сказанные определенным голосом или с особой интонацией, оказывают на нашу психику своеобразное воздействие: могут возбудить, усыпить бдительность, парализовать, дезориентировать и так далее. Текст, тембр, интонация вкупе с эффектом неожиданности дали именно тот результат, на который рассчитывал Алекс — кратковременную дезориентацию. Важно было не ошибиться в словах и их порядке.

— Но откуда вы узнали, как и какие слова?..

— Магическая колония для Особо Опасных преступников — заведение, славящееся своим нестандартным подходом к быту и содержанию заключенных, — поморщился Артемий. — Там отбывают наказание твари, которых от расстрела отделяет одно-единственное "хрю". Иначе говоря, искать их никто не станет и в Гринпис никто не позвонит. Богатый материал для нелегальных исследований.

— То есть, на Бестужевой ставили эксперименты? — я сглотнула, переваривая этот безумный факт. Представить страшно, что они могли получить, мешая в пробирке бульдога и носорога!

— Пытались, не учтя одной крохотной детали: она слишком разумна, чтобы позволить себя препарировать. Всё, что удалось сделать мкооповцам и РИИЦМу, это извлечь из недр памяти Ирины несколько обрывочных воспоминаний. Два из них посвящены Виктору. Лаврентьева опознал Борис Рейган, имевший доступ к следственным материалам и архивам МКООПа. Мои знания по данной теме исчерпаны.

— И когда вы только успели?..

— Раздать роли? — мрачно уточнил муж. — На следующий день после визита Юдиновых. Таможня дала добро, операцию назначили на сегодня. Согласия не требовалось, меня просто поставили в известность. Препираться было глупо, к тому же, план Сообщества не лишен искры гениальности. Вор у вора шапку украл, а в качестве шапки послужили мы с тобой.

— Не понимаю, — я машинально провела ладонью по лбу и зашипела от боли.

— Ирен не собиралась отнимать снежинку таким образом, Вер, и Великий Лунень — всего лишь предлог, чтобы поиграть на наших нервах. Думаю, она бы сильно удивилась, согласись ты на обряд обмена. Театральщина, но театральщина эффектная: как нельзя наглядней демонстрирует длину поводка. Она знала — только представь! — о месте и времени засады, но предпочла сыграть спектакль. Доигралась. Концентрация вампиров на кладбище составляла около семи десятков упырей на жалкие квадратные метры. В правом углу — Ирен и её команда, в левом углу — Алекс-Баба и сорок разбойников. Стычка закончилась семь минут назад, наши выиграли.

* * *

— Разумеется, я накормила ребенка, — вещало сухопарое создание, облаченное в зеленый передник с попугаями и безразмерные комнатные тапки. — Пищу следует принимать каждые три-четыре часа, и отсутствие аппетита — еще не повод нарушать распорядок! Дети хрупкого телосложения больше других подвержены...

— Да, Нина Густавовна, — согласилась я, не вслушиваясь особо, — вы абсолютно правы.

Теперь, когда Пашка жил с нами, попасть куда-либо можно было двумя способами: взять его с собой или попросить соседку присмотреть. Неловко беспокоить по такому поводу Нину Густавовну, престарелую обрусевшую немку и страстную кошатницу, чей мирок вертелся вокруг перса Зигфрида и беспородного Барсика, но на похоронах ребенку не место.

Уговаривать Нину не пришлось. Спихнув Барсика и Зигфрида на племянницу, старушка явилась к нам — вот она, истинно немецкая педантичность! — за полтора часа до оговоренного срока. Энергичная бабуля, с закрученными в "дулю" волосами и заколкой а-ля "Фрекен Бок", деловито прошлась по кухне, отчитала полусонную меня за пыль на шкафах и ущипнула Пашку за щеку: "Ути бозе мой!". Это её "ути бозе" прозвучало как "Оставь надежду всяк сюда входящий". Мальчик выдержал всё с мученическим терпением, но его прощальный взгляд стоил тысячи слов. "И ты, Брут!" — говорили карие Пашкины глаза, обращаясь одновременно к нам обоим. Взамен мы обещали вернуться как можно скорее, мороженое и шашлыки, только когда именно — не уточнили.