— Стрелять из лука вовсе не трудно, миссис Белл, стоит только немного постараться.
Это произнесла миссис Камминг.
Вмешалась миссис Аткинсон:
— Как кому, миссис Камминг. У некоторых не получается, как они не стараются. Это дар, как скажем... умение ездить верхом.
Гробовая тишина. Родни попятился за пределы слышимости. На газоне одновременно происходило два состязания, одно — с деревянными, другое — со словесными стрелами. Счет в первом из них подсчитать было легко: миссис Камминг выпустила в мишень три стрелы подряд и попала в черное, красное и золото — итого девятнадцать очков. Чтобы оценить выстрелы в другом состязании, где шли в ход отравленные стрелы, надо было кое-что знать о Бховани. Луиза Белл открыла счет замечанием о золотистых волосах (миссис Аткинсон не без основания подозревали в том, что она красит волосы) — не бог весть что. Луизе можно засчитать черное — три очка. Миссис Камминг тут же пробила оборону Луизы; но чтобы оценить ее выпад, следовало знать, что столпы местного общества считали Беллов поверхностной, претенциозной и легко увлекающейся парой — так что пять очков. Удивительно быстро оправившись от первоначального натиска Луизы, миссис Аткинсон немедленно нанесла удар миссис Камминг — она действовала в обход, но от этого не менее точно. ("Капитан Эрнст Камминг из Восемьдесят Восьмого полка Бенгальской туземной пехоты — ваш муж; все знают, что он на редкость неуклюже держится в седле, как бы не старался. Умение ездить верхом — это умение или дар, которым с рождения должен обладать каждый джентльмен; следовательно, ваш муж не джентльмен; следовательно, вы — не леди".) Блестяще — и как быстро! И притом направлено против той, кто напала на ее обидчицу, и, следовательно, заслужила скорее благодарность, чем оскорбление — верное золото, девять очков! Миссис Кавершем пока еще не вступила в состязание — но за ней дело не станет!
Дойдя до конца стоящих в ряд мишеней, он поймал за рукав куда-то спешащего низенького светловолосого человека, и воскликнул:
— Джон Маккардль! Остановись и поговори со мной! Ты никогда не сплетничаешь и не ругаешься, ты всегда серьезен, ты думаешь, прежде, чем сказать, и я люблю тебя.
У Маккардля было квадратное лицо, покрытое пестрыми веснушками, какие часто бывают у людей с соломенными волосами и бровями. Сейчас его веснушки казались струпьями на мертвенно бледной коже.
— Отпусти меня, Родни. У меня дурные новости. Я не смог найти де Форреста. Теперь разыскиваю Госса. Сейчас уже не имеет смысла скрывать. Джулио мертв.
Родни медленно опустил руки.
— Джулио? Мертв? Но этого не может быть, Джон. Мы только несколько дней назад были вместе на рыбалке. Я слышал, что он поехал навестить отца д'Обриака.
— Это была ложь, старина. Он умер. Бешенство.
— Господи помилуй!
— Да, это сделал Он — но Он не станет миловать. Родни, обещаешь, что сегодня напьешься со мной в стельку, до чертиков? Я в жизни не брал в рот ни капли. Останься в клубе после состязания.
— Но, Джон, как это случилось?
Маккардль уставился на него в ледяном бешенстве. В его голубых глазах застыл ужас.
— Откуда, к дьяволу, я могу знать? С собакой Джулио все в порядке. Яд может таиться в крови полгода, год. Любой из нас уже сейчас может быть болен. Переносчиком может быть любая собака в Бховани. Вот твой Джуэл — он же дралась в январе с шакалом? Так это может быть он. Никто не знает. И лекарства от этого нет.
Он говорил быстро, словно не мог остановиться, почти не разжимая ни губ, ни зубов.
— Поэтому Джулио умер. Ты помнишь, каким он был вялым и нервным, когда вы рыбачили? И говорил без остановки? Так это и начинается. Мы тайно отвезли его в мою маленькую лечебницу. Никакой пены у него на губах не было, все это чушь. У него просто все сильнее и сильнее болела голова. Он лежал и смотрел в окно, а там было голо и жарко, как в аду. Он безумно хотел пить, но не мог — начинал задыхаться и впадал в бешенство на пять-десять минут. Порой его рвало черной жидкостью, а порой у него начинались судороги, но когда он приходил в себя, он полностью сознавал, что с ним происходит. Кроме меня и мисс Лэнгфорд, требовалось пять ординарцев, чтобы его удержать. Богом клянусь, эта девушка — просто ангел, но я ничего не мог сделать, совсем ничего. Господи, Родни, я послал за пистолетом, но во мне не больше храбрости, чем в хнычущем кролике, и я не смог этого сделать. Родни, он чуть не сломал себе спину, выгибаясь все сильнее и сильнее, пока... он умер во время припадка, и не мог говорить. Но он знал! Знал! Я собираюсь напиться, я плакал на плече у мисс Лэнгфорд, а бедная девочка сама была полумертвой от усталости.
Маккардль, шатаясь, как будто он уже был пьян, пошел разыскивать Госса. Родни услышал за спиной дрожащий всхлип, и, обернувшись, глянул в искаженное мукой лицо Рэйчел Майерз. Он подхватил ее и позвал на помощь. К ним бросилась миссис Кавершем, слуга побежал к мишеням за миссис Маейрз. Стрельба прекратилась, вокруг столпились женщины. Родни проталкивался прочь. Его мутило. За спиной причитала Рэйчел:
— Он говорил ужасные вещи... Я не поняла... Как он мог?
Он стиснул зубы и побрел, сам не зная куда. Маккардль, который никогда не божился; угрюмый шотландец, всегда живший со всеми в мире. Индия, эта страна-убийца! Страна-палач! Выблевать ошметки своего горя непристойными словами! Счастливица Рэйчел — она может забыться в подростковых видениях Совершенства. Бедняга Джон Маккардль! Джулио — целые дни в аду, целые дни. Был ли с ним Христос? Только вечно лезущая в чужие дела девица Кэролайн Лэнгфорд. Почему никто не послал за ним, Родни?
Позади очутилась леди Изабель. Она взяла его под руку.
— Что случилось?
— Умер Джулио. Бешенство.
— Дорогой мой, я уже знаю. Кэролайн два дня ухаживала за ним. Джулио взял с Маккардля слово держать все в тайне, ради нашего блага — чтобы могло состояться состязание в стрельбе, и мы не думали о том, что с ним происходит. И особенно — ради тебя, Родни. Он не хотел, чтобы ты знал, пока все не кончится.
Она перекрестилась и минуту помолчала. Он чувствовал, как его поддерживает ее сострадание. Но... но самую тяжелую часть дороги с Джулио прошла вместо него Кэролайн Лэнгфорд; она не каталась верхом с де Форрестом, по крайней мере последние два дня. Он ревновал к ней.
Изабель сказала:
— Боюсь, жаркий сезон в этом году будет тяжелым. Вверх по Хребту уже были случаи холеры, а у прислуги Беллов — оспы.
Внезапно его охватило такое бешенство, что его затрясло:
— Оспа! А Макс и Луиза Белл явились сегодня сюда, как ни в чем не бывало, будь они прокляты. Прошу прощения, Изабель, но о чем они только думают? Они могут заразиться, а может, они уже заражены, а нам возвращаться домой, к детям! Робин может заболеть!
Она твердо посмотрела ему в глаза.
— Родни, я понимаю твои чувства, но мы вынуждены рисковать. Мы сойдем с ума, мы захотим покончить с собой, если станем запираться в своих бунгало каждый раз, когда кто-то заболеет.
Он рывком засунул руки в карманы.
— Я полагаю, дорогая, что ты права — как всегда. Где Джоанна? Я хочу, чтобы она немедленно вернулась в бунгало. Это глупо, я знаю. Мы все равно ничего не можем сделать. Ну и пусть глупо. Я собираюсь приглядеть за Джоном Маккардлем. Мы с ним вечером напьемся как свиньи. Только подумаю об этом, и мне хочется... не знаю, что мне хочется сделать... а он врач!
Он сжал ее руку и поспешил сквозь перешептывающуюся толпу, избегая направленных на него взглядов. Он вольет в Джона не меньше бутылки бренди, и вторую бутылку — в себя. Женщины, их свары, вся эта скотская мелочность теперь уже не казались ему такими уж мелкими. Они защищали свой рассудок от этой мерзкой страны, втыкая булавки в человеческую плоть, чтобы изгнать бесформенных духов, притаившихся в каждом углу их повседневной жизни. У всех у них были дома, мужья, дети, слуги; и домашние любимцы, с которыми они забавлялись, зелень, которую они ели, вода, которую они пили... солнце на небе, нищий на дороге, воздух, который они вдыхали... могли завтра же уничтожить все это. Да уж, в смелости Кэролайн Лэнгфорд не откажешь.
Мысленно он видел Робина, своего сына Робина, лежащего в кроватке. Детская спинка прогибалась все сильнее и сильнее; он скрежетал маленькими белыми зубками; черная блевотина расплескалась по его ночной рубашке. Под ногой Родни хрустнул сучок — хрустнула спина Робина.
Он побежал вокруг здания к подъездной аллее. Бледная и напуганная Джоанна садилась в коляску. Он схватил кучера за руку и яростно зашептал:
— Мангу, как только доедете, передай Рамбиру, чтобы застрелил Джуэла... Именно так, и Арлекина — и немедленно. Понял? Если через полчаса они не будут убиты и закопаны, я застрелю тебя! Понял? Джоанна, сегодня вечером отправишься на вист к Госсам одна — если у них будет вист. Скажешь, что я напился... в очередной раз.
Он поспешил в клуб. Маккардля он нашел в баре. Перед ним стояла бутылка бренди "Эксшо N 1". Она была наполовину пуста, а МакКардль — полностью трезв.
гл. 10
Каждый понедельник утром офицеры собирались на еженедельное совещание. Когда Родни вошел в полковую канцелярию, все уже были на местах. Любой понедельник был тяжелым днем, а этот — особенно, потому что вчера похоронили Джулио. Он отдал честь, занял свое место, и огляделся. Во главе стола сидел подполковник Кавершем, затем по часовой стрелке — его заместитель майор Андерсон, три капитана: старик Скалли, полковой адъютант Джеффри Хаттон-Данн и он сам, два лейтенанта: Аткинсон и Сандерз, полковой квартирмейстер, и три прапорщика: Торранз, Симпкин и Невилль. Круг замыкали полковой сержант Кинг и каптернамус Тумз. Еще один сержант, Хакетт, был в отпуску и должен был вернуться только в середине июля.
Итого — десять пехотных офицеров вместо полагающихся двадцати шести. Пока все остальные переговаривались, дожидаясь, чтобы Кавершем привел в порядок свои заметки, Родни мысленно пробежал глазами полковые списки. Тринадцатый полк испытывал острую нехватку английских офицеров; большинство отсутствующих по приказу с Лиденхолл Стрит были откомандированы в другие места, но замены им прислано не было. Он знал, что в Восемьдесят восьмом и Шестидесятом — да и в любом другом туземном полку — положение ничуть не лучше.
Когда на него находило такое настроение, он вообще удивлялся, как Армия ухитряется сохранять хоть какую-то боеспособность. Предполагалось, что в полку Бенгальской туземной пехоты должно быть двадцать шесть офицеров. Точнее — двадцать пять, потому что полковник почти всегда отсутствовал. Также предполагалось, что одновременно из полка может быть откомандировано не более семи человек, поэтому скаредные штатские с Лиденхолл Стрит забирали пятнадцать, и предлагали обходиться оставшимися десятью — тем самым они экономили на жалованье гражданским чиновникам за выполнение гражданской работы. Сипаев сбивали с толку постоянно исчезающие офицеры, которым следовало бы быть такими же неизменными и привычными, как деревья в их родной деревне. Но купцам, заправлявшим Компанией, было невозможно втолковать, что пехотный офицер должен в мирное время служить в своем в полку, для того, чтобы возникло то доверие между офицером и солдатами, с помощью которого и одерживаются победы в военное время. Они не в состоянии были осознать (или намеренно игнорировали) тот факт, что в Индии сипая не волнует, хорош или плох его офицер — он требует одного: чтобы тот оставался с ним как можно дольше.
Кавершем что-то жужжал о подписке в пользу оркестра. Родни повертел в пальцах карандаш и нарисовал кружок на лежащем перед ним листе бумаги. По углам с беленых известкой стен свисали клочья паутины; в трещинах на выложенном плиткой полу стояла грязная вода. Канцелярию привели в порядок, но, как всегда, не до конца. Грязные окна были распахнуты настежь, и в комнату то и дело залетали мухи. Он видел, что на веранде сидят на корточках сипаи — ординарцы, писцы и кладовщики. Над столом с потолка свисала на трех железных крюках длинная планка; к ее центру был прикреплен кожаный шнур, продетый через дыру высоко в стене; к планке был прибит большой кусок полотна. Это и была панка. Через окно виднелся только тюрбан панка-боя. Погруженный в дремоту, тот, сидя на корточках напротив стены, медленно раскачивался со шнуром в руках, как лодочник с веслом. Внутри скрежетали крючья, скрипела планка и шелестело полотно — весь жаркий сезон эти звуки сопровождали любое раздумье и любой разговор. У него заболела голова.
— Возражения имеются?
Он почти не слушал. Полковник предлагал увеличить офицерские взносы на оркестр, потому что музыкантам нужна была новая форма, и следовало заменить ряд инструментов. Это звучало здраво и у него не было возражений. Он глянул на Симпкина, сидевшего напротив. Детское лицо прапорщика побледнело, но тот опустил глаза, не сказав ни слова. Родни подумал, известно ли Кавершему, что этот мальчик, которому шел только двадцать второй год, незадолго до отъезда в Индию женился на тридцатипятилетней буфетчице и посылал ей большую часть своего жалованья. Однажды днем Родни застал прапорщика в его бунгало, когда тот разглядывал пистолет на столе. Тогда, взяв с него обещание молчать, мальчик и выложил ему все. Он сказал, что, конечно же, и не помышлял о самоубийстве — это было бы нечестно по отношению к его жене. "Мой долг как джентльмена — обеспечить Эмму". Пойман и ощипан, не успев вылупиться из яйца! Родни встретился с ним взглядом, пожал плечами и улыбнулся.
Законник Аткинсон многозначительно кашлянул.
— Сэр, было ли определено, из каких средств будут оплачиваться дрова и масло, израсходованные на сожжение трупов сипаев, умерших на военной службе, но не в ходе боевых действий?
Родни уже высказывал квартирмейстеру свое мнение по этому поводу, поэтому он снова ушел в свои мысли.
Трупы... Похороны Джулио оказались худшими из всех, на каких ему довелось присутствовать. В ночь с субботы на воскресенье он так и не попал домой, а МакКардль так и не опьянел. В семь утра, маршируя в строю под приглушенный рокот барабанов в первых рядах, он чувствовал, что его вот-вот вырвет. Церкви в Бховани не было — только окруженное высокой стеной большое кладбище. Вокруг выкопанной в земле ямы собрались все живущие в военном городке англичане — и все равно среди могил они выглядели жалкой кучкой. Двое всадников Шестидесятого полка проскакали сорок миль, чтобы привезти из разваливающейся миссии отца д'Обриака и теперь тот тоже был здесь. Он вырос в Сен-Флоре, в горах Оверни. Маленький, полный, с черной бородой и твердым взглядом, он нравился Родни. Три-четыре раза в год он покидал своих низкорослых туземцев и скакал через южные джунгли в Бховани, чтобы выпить в клубе вина и пожаловаться на повара.
Джон Маккардль тоже пришел, хотя Родни и уговаривал его этого не делать. Еще до того, как началась служба, ему стало плохо — он прислонился к кладбищенской стене и проклинал Бога и отца д'Обриака. Никто не слышал, что сказал ему священник, но он побрел домой, а отец д'Обриак улыбнулся ему вслед.
