Черный завет

Она тоже удивлена, что он остался жив. Судьба, однако.

Пожалуй, Ладимир слишком много говорит. Вчера еще только умирал, а сегодня болтает без умолку... Вот так и выходила его: благодаря Сон-траве, Кукольнику, да...

Да. Всего три дня без памяти был. И нечего смотреть на нее такими глазами. Метался, был без сознанья — что было, то было. А бредить — не бредил, и имени любимой Марицы, не к ночи будет помянута, не называл.

Доната нарочно так грубо закончила разговор. Пусть будет короткий осуждающий взгляд — кто же дурно говорит об умерших? Зато не будет череды бесконечных вопросов.

Через два дня Ладимир начал вставать и не она не смогла его удержать. Он вышел из колкого шатра, добрался с ее помощью до ручья и долго смотрел на журчащую воду. Ладимир улыбался и все пело в душе у Донаты.

В радости, которой изголодавшаяся душа питалась как хлебом насущным, была одна печаль. Занималась ли она поиском сушняка для костра, собирала ли грибы, добивала ли метательным ножом глухарку, пытавшуюся взлететь, наполняла ли водой просмоленную флягу, печаль занозой сидела в сердце. То и дело заставала себя Доната в самых неподходящих местах, например, у корней огромного поваленного дерева. В темноте, среди душного запаха вспоротой корнями земли. Отрешенную и прислушивающуюся к себе.

Где? В каком месте ее тела таилась эта трижды проклятая Черная... Обойдемся без имен. Кто ее знает, с этой половиной какого-то Договора. Где она сидела, эта черная ведьма? В руке, ноге, сердце, голове? Неужели есть в собственном теле, знакомом с детства, уголок, над которым Доната оказалась не властна?

Чем дольше она мучила себя неразрешимыми вопросами: а согласилась бы она дать на отсечение руку, знай точно, что там скрывается демонское отродье? Тем яснее напрашивался вывод: черная стерва сказала ей правду. Так все, скорее всего, и было. Ее отец был Повелителем демонов, а Та Женщина вступила с ним в схватку и убила. А поскольку демон — как верный слуга должен умереть со своим хозяином, как-то так получилось, что черная гадина зацепилась за не рожденный плод.

С этого места в рассуждениях Донаты начиналась мания величия. Судя по всему, ей от природы даны силы немалые — в деревне быть бы ей знахаркой — потому и не смогла черная тварь выжить ее из тела. И пока она в ее теле, не видать ей самостоятельности — вот и тянется к тайному обряду, чтобы обрести подвластную оболочку.

Не сходились концы с концами. Могла ли черная дрянь убить ее, откажись она идти в Белый город? После Мусорщика легко в это верилось. Но, наверное, убить вряд ли, а вот искалечить, к примеру, глаза лишить — это запросто.

Да — это угроза. Прости мама, она не забыла о клятве. Она выполнит ее позже. После того, как избавится от того подарка, которым наградила ее Та Женщина.

Ладимир с каждым днем чувствовал себя все лучше и лучше. Дошло до того, что он с легкостью справлялся с возложенными на себя обязанностями. В хитроумно сооруженные силки из тех веревок, что нашлись в повозке, попался откормленный за лето заяц. Зажаренный на вертеле, он разом расставил все по своим местам: жить, оказывается, хорошо.

Ладимир обнаружил в повозке свой меч и долго благодарил Донату. А она, принимая слова благодарности, хоть убей, не могла вспомнить, когда ухитрилась его туда положить.

А спустя неделю Ладимир сидел у костра, глядя на игриво мерцающие языки пламени.

-Пора в дорогу, — просто сказал он и она поняла: счастье кончилось.

Еще день им потребовался на то, чтобы запастись в дорогу мясом, да грибами — мясистые белянки, подсушенные на огне — спасенье, когда голод не брат.

Он так и не спросил у нее, почему необъяснимый прежде Бритоль, сменился не менее загадочным Грандом. Она тешила себя мыслью, что он смирился с тем, что ему не дано узнать цели ее путешествия. Или, решил отложить разгадку на потом. Что тоже устраивало Донату.

Потому что "потом" у них было отдельное. Еще неделя, другая, и каждому их них суждено продолжить свой путь: ей вернуться на юг, в знакомые с детства места, старательно обходя деревеньку, где у местных жителей долгая память, наверняка подогретая неудачным походом в лес.

А Ладимир... Что ж. У него своя Истина, против которой, как известно...

Сможет он бродить по дорогам без нее, выполняя "пожелание" батюшки — вопрос, на который нет ответа. А на другой вопрос — сможет ли она без него жить, ответ напрашивался сам собой. И такой напрашивался ответ, что выть хотелось, глядя на то, как золотятся отросшие кудри в лучах Гелиона.

К закату третьего дня, дорога вывела их к хутору. С пригорка открывался вид на крепкие дома, обнесенные добротным забором с разукрашенными воротами, на реку, заметную с пологого берега. Белый дымок лентой поднимался в небо и терялся в голубой вышине.

Доната вдоволь насмотревшись на живописный хутор, даже глаза зажмурила. Все казалось, откроет, а там пустой холм с выжженной Гелионом травой. Но все оставалось на месте.

Ворота открылись сразу, стоило стукнуть пару раз посильнее. Белобрысый паренек, придирчиво оглядел Донату с Ладимиром и поклонился.

-Путникам завсегда рады, — вежливо сказал он. И в ответ на приветливые слова, добавил, — покажу, где ночевать будете.

Доната с опаской, не привычная к такому обхождения, последовала за парнем, то и дело оглядываясь, чтобы наметить путь возможного бегства. На тот случай, если доброе расположение хозяев внезапно сменится на другие чувства. Люди, что с них возьмешь? Сейчас тебе улыбаются и скалят зубы, и после глаза полны ненависти и готовы тебе глотку перегрызть. А потом еще и оправдываться начнут: Истина у меня такая, а против нее, как известно...

Ладимир напротив, лучезарно улыбался и принимал все за чистую монету.

Комната, где их разместили, оказалась уютной и чистой. Седенький старичок, улыбчивый и благообразный вполне удовлетворился объяснением, что брат с сестрой, де, путешествуют.

-Ага, ага, — он покивал головой, но бровей поднимать в ироническом "знаю я, какие брат с сестрой" не стал. Чем сразу расположил к себе Донату. — Вон одна лавка, вон другая — ночуйте, не убудет. Что не все встречать путников вышли, так не серчайте на то — сын мой умирает, младшенький... Все хозяйство на нем было. Так вот... Судьба.

После слов сочувствия, вырвавшихся у Донаты, старичок опять покивал головой и вышел, прикрыв за собой дверь.

А спустя некоторое время появилась розовощекая девица, чья непосредственная красота так и бросалась в глаза: все эти веснушки, курносый нос и алые, как сок малины, губы. Она стрельнула глазами в сторону Ладимира и Доната сразу пожалела о том, что не остались они ночевать у рощицы, неподалеку.

-Люди прохожие, путники, — всплеснула руками девица, назвавшаяся Улитой. — В кои-то веки к нам забрели. Раньше, бывало, все за столом собираются, рассказов послушать, а нынче горюшко у нас, дядя мой умирает, — она покосилась на Ладимира и Доната всерьез засомневалась, а так ли велико ее "горюшко"? — Ой, что же это я? Вы же голодные, и дедушка велел накормить. Когда горюшко, все из головы вылетает.

По мере того, как на столе появлялись копченая колбаса, свежий хлеб, молоко, зелень, сыр, в голове у Донаты прояснилась картина нехитрого устройства хуторского хозяйства. А также хитрых родственных переплетений — кто, кому и кем приходится. Все это влетало в одно ухо и благополучно вылетало из другого. Задержалась в голове только душещипательная история о том, откуда на самом деле появился такой милый, так и просящийся на картинку, хутор. Все дело в Истине, чуть не опередила говорливую девицу Доната и оказалась права. Действительно, отец того старичка, который встретил Ладимира с Донатой в доме, перед смертью изрек Истину: радуйтесь, детки, хутор у вас будет, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Так и стало. Утром просыпаются в старом доме — у самой изгороди в углу стоит и ломать не стали — а вокруг хуторок стоит на загляденье, и всем в нем для жизни. Но как известно, не было бы счастья, так несчастье пришло. Умирает дядя и шестерых деток оставляет на жену свою. Лесная змея его на днях укусила, в такое место, что и сказать грех. До дома едва дошел, да на пороге и упал без чувств. Опух, почернел, от прежнего дяди одни глаза и остались.

Доната долго не могла заснуть. Она слышала, как на соседней лавке ворочался Ладимир. Все его чувства на лице были написаны. В том, с какой жадностью он набросился на деревенскую еду, как любовно оглаживал все, что попалось под руку: досталось даже печным беленым камням и пузатому горшку. Какой, полный крестьянской сметки взгляд — а вот здесь следовало сделать по-другому — устремлял то на стол, стоящий у окна, то на дверь, ведущую в сени. По всему было видать: поперек горла парню стала отцовская Истина.

Ладимир ворочался с боку на бок, лавка поскрипывала под напором молодого тела, нехитрыми действиями стремящегося заглушить духовные терзания. Доната, сочувствуя его состоянию, лежала тихо, но сон долго не шел.

Она спала, когда их разбудил шум. Дверь распахнулась и стало светло от горящей свечи. В комнату вошла взволнованная Улита. Но Доната, проснувшаяся прежде, встретила ее во всеоружии. Она застыла у окна, сжимая в руке метательный нож, заблаговременно положенный под руку.

-Пойдемте, — срывающимся голосом сказала Улита, — дядя зовет. Всех говорит, кто есть на хуторе хочу видеть. Пойдемте, — она всхлипнула. — Последнее желание исполнить меня послали. Истину... будет говорить. Да, живее, живее... будьте добреньки.

Доната успела убрать нож за спину. Оставалось надеяться, что Улита, находясь в таком состоянии, вряд ли его заметила. Хотя на взгляд Донаты, сама была виновата: врываться к людям ночью... Да ладно, уважить просьбу умирающего, стоящего на пороге Истины, к тому же, к тебе не имеющей отношения — доброе дело.

Торопливо следуя за Ладимиром и Улитой, она не могла отделаться от виденья: так ясно представилось, что вот также ее будят среди ночи и зовут к Той Женщине, которая и родства-то не помнит. Собирайся, говорят, девушка, мать твоя Истину тебе будет говорить... Бр-р-р-р. Не дай Свет приснится такое — с ума сойдешь.

В большом обеденном зале, где, наверняка, не раз собиралась вся семья, хотелось бы верить, дружная, на столе лежал огромный человек, до горла накрытый простыней. Черное лицо с синюшным отливом опухло. Раздулись губы, щеки, неправдоподобно огромный нос занимал на лице так много места, что Доната невольно содрогнулась. Руки с толстыми, будто воздухом надутыми пальцами, теребили края простыни.

Да, без сомненья, его укусила лесная змея. Та, которая любит оставлять склизкие дорожки на ветвях деревьев и та, которая не решится напасть первой, пока ей не наступят на хвост. Умирающий стоял на пороге Небесной Обители. Воздух со свистом выходил из опухшего горла. Глаза под отекшими веками блестели лихорадочным блеском.

-Все... здесь, — прошелестело в зале и Доната не сразу поняла, что это голос умирающего.

-Все... все..., — шорохом прокатилось по углам.

В набитой людьми комнате было душно. От множества зажженных свечей пахло плавленым воском. Прижавшись спиной к стене, Доната исподтишка огляделась. Близких родственников, которым возможно предстояло смириться с Истиной, она угадала сразу. По пустым глазам. Если лица остальных отличала печаль, то их лица были сосредоточены, внимательны — но в них отсутствовала горечь близкой утраты. Вот-вот произойдет событие, которое перевернет жизнь одного из них, а в худшем случае коснется многих. Против Истины не попрешь, от нее не отмахнешься как от назойливой мухи — будь она жестока, с ней предстояло жить, не сразу, со временем смиряясь и принимая как новое рождение.

Рядом с Донатой стояла женщина, по всей видимости, сестра умирающего. Она без устали молилась. О чем? Просила, чтобы Истина не коснулась ее, или наоборот — выпрашивала милосердную?

Седой дед, который встретил их в доме и назвался отцом умирающего, стоял, скрестив на груди костлявые руки. Ему и самому не долго осталось, но — все возможно. А иные такую Истину изрекут, что и после смерти набегаешься.

У самого стола стояла молодая еще женщина, судя по всему, жена — пока — умирающего. Ее лицо было спокойным, пожалуй, даже отрешенным от происходящего, Но белые руки, как лапки паука быстро перебирали бахрому платка, накинутого на зябкие плечи. Время от времени, она коротко прижимала к груди русую голову ребенка, что стоял рядом с ней. Все шестеро мальчишек, почти погодков, по малолетству не могли понять всей глубины предстоящего события, поэтому просто и горестно хлюпали сопливыми носами.

Мельком оглянувшись на Ладимира, Доната похолодела: такую степень отчаяния выражало его лицо. Она не сдержалась и мысленно оскорбила собравшийся народ: у парня свое горе еще не зажило, а ему солью на открытую рану!

Холодный ветер подул по ногам, потом поток воздуха поднялся выше, разом загасив все свечи и остудив мятущиеся души. В кромешной темноте ослепительным светом озарилось лицо умирающего.

-Трудные времена вижу... голод... война, нахлебаемся все, — он говорил тихо. Но слышал его каждый.

-Бредит... бредит, — тем же ветром дохнуло по углам.

-Жене... говорить буду, — выдохнул умирающий — и порыв ветра достиг разгоряченных щек Донаты. — Умру я. Тяжко тебе одной, Ветта, детей будет растить... Но помогу тебе — одного с собой заберу — выбирай — которого...

Сияние, исходящее от умирающего, погасло. Но в окна уже заглянул рассвет. И в неверном свете наступающего дня Доната увидела, как без чувств упала, белая как сама смерть, вдова.

* * *

-Не хочу я ни в какую деревню! Хватит с меня деревень! — Доната не кричала, она шипела от злости. Но подтверждая серьезность своего решения, сурово топнула ногой. — Хуторок вчера был — загляденье, а как все вывернулось? До сих пор лицо этой женщины стоит перед глазами!

-А ты что же решила, что можно пройти по жизни с завязанными глазами и заткнутыми ушами? Везде, сплошь и рядом что-то происходит, и не всегда это сказочный домик в подарок! — он в отместку тоже жестко сузил глаза. — Хочешь, чтобы тебя это не касалось — живи в мире со своей душой! Умей приказать себе не принимать близко к сердцу. А то не ты сердцу хозяйка — а оно над тобой!

-Как это? — она оторопела.

-А вот так это! Что проку от твоих страданий? Сочувствие к другому — это умение подать кусок хлеба к обеду, а не лить с ним вместе слезы, глядя на него коровьими глазами!

-Вот по-твоему и выходит, что ни сочувствие, ни жалость уже никому не нужны, что ли?

-Помогло разве кому-то твое сочувствие? Сына ты у той матери от смерти спасла? Людям помощь нужна, а помочь не можешь — в сторону отойди, им и без тебя тошно.

-Понятно. Понятно почему вы все такие жестокие, и доброта вам — слова бесполезные! В ваших словах, да и делах тоже — одна ненависть царит! Меня эта Истина не касается — и слава Свету, а что у соседа пацан умер — так нечего и переживать — нового ему не подаришь! Так?

Ладимир в сердцах пнул ногой камень и тот, перевернувшись в поднятой пыли, отлетел в сторону.