| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
— Я так и знал: Цукермана съела корова! — пожал плечами Дриббл.
— Да это же свисток овражский, помнишь у Адама ножик был? — сообразил командир. — Кто не ссыт — за мной! Ура! — закричал он и, схватив у Дриббла остаток свечки, прыгнул в яму. Наверху было слышно, как Первый Ыр с Бревном ругаются, кому лезть в большую кротовину. Полез Первый Ыр, потому что Макуну пришлось драться с Сатурналием: тот, очухавшись на полу в коридоре, злой, завалил в комнату и начал с того, что снял котелочек, боднул напарника головой в коленный нерв, а когда тот согнулся, ухватившись за больное колено, прижег ему нос сигарой.
Эльвин, прикрывая свечку ладонью, неловко бежал, согнувшись, по сырым неуютным тоннелям, то ориентируясь по адамовой свистульке, звучавшей иногда — ближе, иногда — совсем, кажется, с другого конца света, то плутая в полной тишине. Подземный лабиринт был пуст — кроты дружно клюнули на бревнову приманку. Некоторые ходы представляли из себя настоящие старательские штольни с вагонетками и узкими рельсами, и командиру приходилось, ругаясь и охая, телепаться по кривым, кое-как уложенным через неравные промежутки, шпалам. Эльвин чуть не растянулся, споткнувшись о здоровенного крота, лежавшего без признаков жизни пузом кверху поперек прохода. Не похоже было, чтобы он свалился, споткнувшись о шпалу. Перевалив через него, командир поспешил вперед, все чаще натыкаясь на кротиные тела. Он насчитал их пятнадцать, кто — со свернутым набок носом, кто — скорчившись от удара под дых. Прокладывать маршрут стало легче, ориентируясь по сломанным кротиным носам, как по стрелкам в "казаках-разбойниках". Шестнадцатым лежал Первый Ыр — озверелый бородач, видимо, в пылу сражения уже не разбирал своих и чужих. Где-то слева, Эльвину показалось, совсем недалеко, снова победно заревела корова, и командир побежал на зов. Завернув за угол, он нос к носу столкнулся с Цукерманом — окровавленным, разгоряченным, счастливым, с расквашенным носом и оскаленными зубами. Адам, не выпуская зажатого в зубах свистка, зверски улыбнулся другу, продемонстрировав желтые прокуренные клыки и замахнулся.
— Съест! — с ужасом успел подумать Эльвин перед тем, как погрузиться во тьму.
11
Первое, что удалось услышать Сухому Ручью, медленно возвращающемуся с того света, был легкий приятный звон в собственной голове, потом — шелест травы и листьев, трение веток, пьяный хохот в отдалении, настойчивое цвирканье какой-то птахи — все обычные лесные звуки предрассветной поры.
— Заткнись, зараза, отдыхает ведь человек, — ругался кто-то громким свирепым шепотом.
— Чудо чудное! Диво дивное! Лето идет красное... — свиристела пичуга.
— Умолкни или я тебе шею сверну!
— С пьянками, с гулянками, с ... — песня оборвалась недовольным хрипением и Эльвин почувствовал, что на землю рядом с ним свалилось что-то теплое и пернатое. Он сонно улыбнулся и снова погрузился в освежающую блаженную дремоту. Ему снились хорошие добрые сны про то, как Гад Гидрус заболел неизлечимой болезнью и перед смертью зовет к себе Эльвина и просит у него прощения за все причиненное беспокойство. Проснулся Эльвин отдохнувшим и бодрым, когда солнце уже встало — и не просто встало, а успело умыться и привести себя в порядок — и теперь сияло над лесными верхушками, деловито ероша и расчесывая их с помощью утреннего ветерка. Как будто и не смывалось с дежурства ночью. Там, куда его лучи еще не добрались, на плотно сомкнутых венчиках цветов лежала в полумраке оставшаяся с ночи непросохшая роса, зато на освещенных прогалинках одуванчики и лютики повсюду стояли, повернувшись на восход, врастопырку подставив навстречу свету все свои яркие лепестки, еще не совсем распрямившиеся после сна — словно солнце, как престарелый растяпа, продвигаясь на запад, по очереди копошилось в каждом цветке в поисках вставной челюсти, которую, как всегда, с вечера засунуло не помнит куда. Эльвин лежал на зеленом бугре, которым заканчивалась лесная опушка, под одиноко стоящей березой. На краю пригорка спиной к нему сидела на корточках темная бородатая фигура и любовалась восходом. Одновременно из фигуры раздавалось хриплое фальшивое мурлыканье — утренняя песенка, наивное приветствие пробуждающейся природе, которое заставило командира пожалеть, что Цукерман свернул ночью шею дрозду, а не наоборот. Тематика была все та же — про попы и телескопы.
— Адам, заткнись! — слабым голосом потребовал командир.
Бородач обернулся и приветливо осклабился.
— Ага! С приездом! — поздоровался он с очнувшимся товарищем. — А славно я тебя приложил? — самодовольно хохотнул он. — Часов шесть под наркозом! Может, мне стоит устроиться в дом отдыха на полставки?
Эльвин, потирая саднившую скулу, ненадолго задумался над тем, что из себя представляет дом отдыха в представлении Цукермана. Сияющая физиономия Адама ясно говорила, что, в отличие от Сухого Ручья, у него последние сутки сложились очень даже удачно. Или тут дело в здоровом отношении? Эльвин попытался представить, с каким настроением он сам сидел бы на корточках рано утром после того как похерил прямой приказ горсовета, пусть даже такой идиотский как подсчет елок, потом просадил неизвестно где общественные деньги, искупался в бочке со сточной водой, посидел с ядовитым кабаном в тюремной камере и наконец угодил в плен к кротам. С его точки зрения, ни одно мероприятие из этого насыщенного распорядка никак не соответствовало цукермановской довольной ухмылке. С другой стороны, это еще вопрос, какой была бы ухмылка у Цукермана, если бы он за один день пообщался с записавшимся в юные альпинисты Первым Ыром, сумасшедшим кикиморским дедком в простыне, Занозой Кимпбелл, Верховным Кротом и самим собой после победы в конкурсе "Самый трезвый в Пятой Роте".
— Где это мы? — спросил Эльвин, садясь и оглядываясь вокруг.
— У меня на бороде! — радостно ответил гном — Вон там Драконий Угол, встанешь, его будет видно, вон там — север, вон там — юг.
— Вон там — восток, — поворчал Эльвин, потягиваясь и кивая в сторону поднимающегося из-за леса солнца.
Выяснилось, что находятся они на склоне одного из Высоких Холмов, куда из города вела длинная, почти вертикальная кротовина, непонятно зачем вырытая в таком месте, не иначе для запуска першингов. Ни о ком из участников боевой операции не было ни слуху ни духу и Эльвин засомневался, стоило ли спасать Цукермана, если при этом он потерял Пыра, Дриббла и Сатурналия с Бревном, которые вообще могли убить друг друга в офицерской. Однако, эльфиец устыдился своей мелочности, подняв глаза на небритого и нечесаного боевого камрада, который на себе вынес его из подземных тоннелей (после того, как сам же и завалил) и всю ночь берег от дроздов. Командир прикинул, поблагодарить ли ему старшину или обозвать сволочью, но вместо этого сказал:
— Ты посмотри, на кого ты похож!
— Сам на себя посмотри! — посоветовал Цукерман. — Это я тебя приложил, — снова хвастливо напомнил он на тот случай, если Эльвин подумает на кого другого.
— Вонючий, ободранный... Я с тобой с таким в город не пойду!
— Другого нету, — вздохнул бородач, исподлобья разглядывая облака в небе.
— Адам, как ты докатился до этакой жизни?
— У меня трудный период, меня жена бросила, — пряча глаза, неуверенно объяснил Цукерман.
— Дожили! Пропил общественные деньги на водку!
— Не пил я водки, — со вздохом признался гном. — Я того... Все Оглобле пожертвовал.
— Чего?! — изумился Эльвин. — Как это — пожертвовал? Он что, бог?.. Вы, гномы, иногда очень меня удивляете. Я понимаю, в жертву кур приносят или коров, драконы, слышал, девушками берут, но чтобы водкой... да еще ящиками... Чего хорошего от таких богов ждать можно, если они все время, получается, лыка не вяжут? Да еще от такого непутевого как Оглобля твой...
— Да какой он бог!... Пожалел я кума: Дышло совсем его замудохал за то, что он продажное пиво прикончил, ну я и отдал ему все деньги заново бочку налить, чтобы Дышло не гундел.
— А с каких же остатков ты сам-то пьяный к вечеру оказался? — невпопад спросил командир, так и не сообразив, какое напутствие можно сказать Адаму насчет его великодушного спонсорства.
— А это уже потом, — снова оживился приунывший было старшина. — Проверить же надо было, чего там нам налили... Ты что же, по запаху совсем ничего не чуешь — водка или можжевеловое? — укорил он начальника.
— Ну теперь мне за тебя гораздо веселее! — рассердился Эльвин. — Ты, оказывается, не один чужую водку пропил, а поделился с товарищами, только почему-то совсем не с теми, кто деньги сдавал... И как ты теперь своим бойцам в глаза смотреть будешь?
— Не знаю еще, придумаю что-нибудь, — пожал плечами Адам. — Очки надену, кепку с козырьком...
— Ты лучше действительно надень очки и пойди заново посчитай мне елки эти дурацкие. Лично ты сам — мне на самом деле нужно знать, сколько их...
Адам мученически охнул и завел глаза к облакам не хуже кривляки Кимпбелл.
— Ох, ладно... Чую, ты с этими елками совсем с катушек съехал и меня скоро психом сделаешь. Пойду, так и быть, прогуляюсь на свежем воздухе.
Сухой Ручей с удовольствием представил себе, как все его назойливые командиры уходят гулять: Первый Ыр — на север (в ушанке и с мешком за плечами), Цукерман, ставя зарубки на деревьях, — на юг, Чтыр пускай идет на запад, Буян, тогда, на восток... На всех старшин сторон света не хватило. Опять не повезло.
— Мы с Дрибблом пробовали уже сами посчитать. Я бы и рад был бы без тебя, заразы, обойтись, если бы у нас получилось чего, — честно признался Эльвин.
Адам гордо улыбнулся — к нему мгновенно вернулись все его самодовольство и веселое настроение. Слава богу, он не начал опять хвастать, как здорово он приложил командира.
— Забыл совсем! Я тебе, конечно, благодарен, что ты меня не забывал в разлуке и писал мне письма каждый день, только объясни все-таки, что ты пытался мне вот этим сказать... Я даже обиделся немного поначалу, — бородач достал из штанов и протянул приятелю замызганный клочок бумаги.
— "Сволочь бородатая, сукерман проклятый...", — Эльвин молча вернул бумажку.
— Пардон, это личное... Где же оно?.. Ага!
На вырванной из ученой книжке странице черным по белому значилось:
"...также причиной множества смертей стал ужасный
Цукерман,
бытовой сифилис, проклятье и бич этих мест, оставивший после себя —
сколько? —
сотни безутешных вдов, вынужденных утолять свою нерастраченную страсть посредством
елок в лесу?.."
— А это любовное письмо, — эльфиец стыдливо потупился. — В нем я признаюсь тебе в своей нерастраченной страсти, которую мне не дает утолить твой бытовой сифилис!.. Ха-ха-ха!
— Вот сволочь! — беззлобно ругнулся Цукерман. — Жопа хитрая, вечно вывернется!
— Ну, двинули что ли? — предложил Сухой Ручей. — А то что-то жрать охота...Ты разве не голодный?
— Неа, мне, честно говоря больше поблевать хочется... Только я уж потерплю до казармы, а там я тебе в шкафчик наблюю! — пообещал гном.
— Мы же с тобой, вроде, помирились, — напомнил ему эльфиец.
— А-а, это хорошо, тогда терпеть не нужно...
— Лучше бы ты действительно до шкафчика подождал, — недовольно сказал Эльвин, отряхивая штанину. — Ты случайно в туалет не хочешь, а то я подожду вон там на горке, подальше от тебя...
Командиры отправились в путь вниз по спуску, все быстрее и быстрее, пока наконец не пустились бегом наперегонки с хохотом и ором. Длинноногий Эльвин быстро обогнал своего коренастого товарища, но, дразнясь на бегу, врезался в старую толстую березу, одну из растущих вразброс там и сям по зеленым склонам Высоких Холмов. Цукерман, впрочем, форой воспользоваться все равно не сумел, потому что он сам в это же время провалился в покинутую на лето друидскую берлогу и, наглотавшись там какой-то гадости из забытой в углу на полке склянки, почти всю оставшуюся до города дорогу летел по воздуху, радостно гикая и норовя задеть Эльвина по макушке, как сумасшедшее бородатое облако.
— Как маленький, честное слово, — ворчал эльфиец, прихрамывая и опасливо поглядывая, не польется ли из этого облака дождик.
Вместо дождика Цукерман просто упал с высоты сажен в пять, к счастью зацепившись по дороге за сук большого дерева, который, правда, помог ему только тем, что выдрал клок из бороды. В остальном падение ничего не изменило ни в настроении ни во внешности гнома: если бы у него было два носа, сейчас бы он, конечно, расквасил себе второй для симметрии, но нос у него был только один и он еще с вечера превратился из круглой картошины в вогнутую луковицу.
За последней возвышенностью им открылся город во всей красе, неясно что-то гомонящий, курящийся разноцветными дымками из пекарен, шаманских притонов и частных домов, в которых хозяева заснули в нетрезвом виде с сигаретой в зубах. С внешней стороны к стене лепился старый Маков сарай, несуразный и длинный, похожий издали на коробку для галстука.
— Послушай, — вспомнил Эльвин. — Еще есть для вас задание. Откомандируй туда кого-нибудь, опись по-тихому провести, там какая-то малина подозрительная завелась. Только учти, окон там нет, найди кого-нибудь поменьше ростом.
— Насколько поменьше? Чтобы в скважину замочную пролезал? — не упустил случая съехидничать старшина.
— Я тебе про отдушины, а ты мне про свои скважины.
— Маленький и чтобы считал хорошо — это, конечно, брауни. Пошлю Клеверную Низину, он тренируется в контрразведчики, вот пускай пошпионит...
— Вопрос только, как он верхом на Бревне через отдушину полезет...
Путешественники проникли в город через одну из дырок в крепостной стене, пропустив вперед себя жующую на ходу мамины бутерброды школьную экскурсию, возвращавшуюся с природы: Эльвин вместо того, чтобы растолкать малышню со словами "Ну-ка, маленькие бандиты, дайте дяденькам пройти", неожиданно взялся помогать им перелезать через недоразобранный кирпичный гребешок — сауна, видимо у кого-то не очень большая получилась.
— Дядя, ты у меня бутерброд украл! — гневным голосом заявила девочка-брауни, крохотное создание ростом с маленького кролика без ушей, одетое в коротенькую клетчатую юбочку с лямками крест-накрест, из под которой виднелись кривенькие волосатые ножки. Крохотуля сердито сжимала свои не по росту крупные кулачки (каждый — величиной с грецкий орех) и выглядела очень боевито, а командиру совсем не хотелось получить по коленному нерву и потом сигарой в нос, поэтому он заискивающе улыбнулся и сказал добрым голосом:
— Что ты, что ты, девочка! Ты разве меня не узнаешь? Я ведь знаменитый командир Сухой Ручей, начальник городской стражи, я охраняю тебя и твоих родителей от бандитов и грабителей!..
— Нас охраняет Трезорка! — сообщила девочка. — На нем еще можно всем сразу на рынок ездить, и он ходит в свой уголок в саду! Папа говорит, что он специально натаскан для охраны и караула... А ты, дядя, я вижу, натаскан только на чужие бутерброды!
По тону, с которым были произнесены последние слова, было понятно, какое неприглядное впечатление произвел Сухой Ручей на девочку: вряд ли она поверила бы, что этот долговязый глупый дядя знает свой уголок в саду и уж конечно на нем нельзя было всем сразу ездить на рынок, так что Эльвин вместо того, чтобы предложить ей свой автограф, как он сначала собирался, просто отдал назад бутерброд — малюсенький кусочек поджаренного пшеничного хлеба с постной грудинкой и листочками одуванчика (скаредные брауни очень любят всякую дармовую травку и дары леса).
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
