Родители Энкиду в любое время года спали при открытых форточках, раз в два месяца посещали выставки художников-модернистов, согласно диете, каждое утро выпивали чашку белого чая и поэтому считали себя очень продвинутыми и современными людьми. Естественно, и сын их должен был расти образцовым: беспрекословно слушаться старших, не устраивать истерик, не портить одежды, отлично учиться... Но ни один ребёнок (а тем более, мальчишка) не в состоянии вести себя как паинька, и в доме Энкиду часто слышалось: 'Опять штаны порвал? Сколько можно лазить по деревьям? Вот свернёшь себе шею. ... Прекрати скакать, ты мешаешь прохожим. ... В пять лет пора бы и научиться читать. ... Сейчас же слезай с подоконника! Когда он под тобой обвалится, будет поздно. ... Разве хорошие дети так ведут себя?'.
В глазах малышей мир ласков и дружелюбен. Им известна только сиюминутная радость, а тёмные полосы жизни быстро забываются. И маленький Энкиду не был исключением из правил, любя своих родителей вопреки их постоянным выговорам. С особым трепетом он ждал утренние часы до прогулки, и вечерние перед тем, как лечь в постель. Ведь именно столько времени выделяли занятые мама и папа своему сыну: чадо полагалось погладить по головке за завтраком, наказав быть хорошим мальчиком, и обнять на ночь, пожелав приятных снов. Минуты свидания с родителями были сладки, но коротки. Энкиду хотелось признания и теплых слов вместо стандартных, словно поезд по расписанию, приветствий. С сухой, 'образцовой' няней жизнь радостней не становилась, но малыш не знал, как обратить на себя внимание мамы и папы. Тем не менее, он не обижался: в таком возрасте ребёнок ещё не замечает ошибок взрослых.
А потом Энкиду исполнилось семь лет, и воспитательница исчезла, уступив место сразу десяти строгим преподавателям. Одной из новых дисциплин, с первого дня заинтересовавшей мальчика, был 'окружающий мир'. Как-то раз тема урока оказалась особенно увлекательной — проходили фауну средней полосы. Параграф учебника, прочитанный за считанные минуты, был слишком краток, чтобы удовлетворить любопытство мальчика, и он полез в пылившуюся на полке энциклопедию. Никогда ещё Энкиду не готовил так тщательно домашнее задание, и — о радость! — преподаватель поставил ему высшую отметку. В тот вечер родители долго хвалили его за усердие, и мальчик светился от счастья, сидя у мамы на коленях. От ласковых слов на душе стало сладко и тепло, и их хотелось слушать ещё и ещё. 'Завтра выучу всю таблицу умножения вместо половины: пусть опять скажут, какой я замечательный' — решил, заранее предвкушая удивление взрослых, Энкиду. Вскоре, в награду за успехи в математике, родители взяли сына с собой на званый вечер.
— Я буду очень-очень хорошим, — пообещал, умоляюще смотря на них, мальчик.
На торжестве было скучно: бегать по просторным, казалось, для того и созданным, залам запрещалось; за громкий смех грозили пальцем; носить полагалось противный пиджак с галстуком, однако Энкиду терпел, ведь он целый вечер мог находиться рядом с мамой и папой. Мальчик чинно расшаркивался перед взрослыми и изо всех сил пытался сладить за столом с ножом и вилкой. Родители с гордостью посматривали на знакомых и спрашивали на весь зал: 'Разве он не умница?'. И тогда окружающие соглашались: 'Очень приятный ребёнок!'. Как здорово, когда всё внимание направлено только на тебя! От хора восторженных комплиментов трепетало сердце и, как пьяная, кружилась голова. Больше всего теперь на свете Энкиду хотелось и дальше нежиться в восхищенных взглядах людей. И тогда он подумал: 'Чем бы их ещё удивить? Они обрадуются, если я блестяще выучу танец? А если напишу диктант без ошибок? А если лучше всех детей сыграю роль на утреннике?'. На следующий день маленький Энкиду не побежал бродить по лужам, как любил это делать после дождя: его ждала задачка, с которой он накануне не мог справиться.
Жизнь мальчика теперь пошла совсем другим чередом: оценки выправились, не оставив места даже четвёркам, а в спорте он дал бы фору любому сверстнику. Ради расположения окружающих Энкиду даже смог переломить свою изменчивую натуру: научился быть сдержанным, когда лёгкие задыхались от смеха и внимательным, когда хотелось зевать от скуки. Быть может, в предыдущую ночь на сон осталось всего два часа, но не дай бог ему задремать или нахмуриться — это будет чёрным пятном на его обаятельном образе! Он умел найти ключик к любому человеку, незаметно сгладить конфликт, невзначай завязать разговор. Очарованные его любезностью и обходительностью, люди в один голос заявляли: 'Это самый чудесный ребёнок на свете, которого мы когда-либо видели!', и Энкиду млел в лучах славы и внимания.
Но время бежало вперёд, и мальчик превратился в юношу. Вещи, выглядевшие раньше простыми, на деле оказывались гораздо запутаннее, а взгляды и мечты, считавшиеся нерушимыми, ломались как карточные домики. Горизонты раздвигались, открывая Энкиду новые грани реальности. И однажды юноша понял, что всё было фальшивкой, цирком, ежедневно и без перерывов разыгрываемым перед окружающими. Он предпочитал электронную музыку, но всем говорил, что слушает классику — ведь это так утончённо. Он засматривался на просторную одежду, но покупал плотно сидящую по фигуре, потому что родители говорили, что она идёт ему. Конечно, не было ничего плохого в том, чтобы навестить заболевшего одноклассника или щёлкать как семечки задачки по геометрии, только вот делал это юноша, гонясь лишь за восхищёнными взглядами людей. А настоящий Энкиду оставался всё тот же, прячась за искусно вылепленной маской. Ложь! Мишура! Подделка! Вокруг него — сплошной маскарад. И печальная правда была в том, что с тех далеких семи лет ничего не изменилось: он по-прежнему был один. Родители, учителя, приятели — они любили лишь его фальшивое 'я', даже не подозревая, что в признании нуждается другой Энкиду. Но показать миру своё истинное лицо юноша не смел: страх, что люди отвергнут его настоящего, привыкнув к красивой фальшивке, крепче цепей сковал по рукам и ногам, не позволяя вымолвить и слова.
В отчаянии юноша пустился на последний шаг: покинул свою небольшую частную школу и перевёлся в Северный Лицей N
* * *
. Он мечтал о жизни с чистого листа, среди людей, ещё не знакомых с его второй натурой. Но как воспримут его истинное 'я' эти люди? Энкиду редко хвалили за настоящий характер, часто — за маску. Вдруг и здесь станут его осуждать, не захотят общаться, оттолкнут, забракуют? Ведь не этого желал юноша — покупать свободу ценой отчуждения. Он хотел быть любимым. Но в то же время и самим собой. Стоило ли идти на риск, раскрывая все карты? Сейчас у него было хоть пустое, фальшивое, но внимание, которое предлагалось поставить против ничтожно малой вероятности успеха. Юноша колебался... и страх победил. Спасаясь от одиночества, он сам неосознанно загнал себя в угол.
А может, так и надлежало жить? Энкиду оглядывался по сторонам: все вокруг носили маски, остерегаясь: не засмеют ли, не осудят ли? Все дёргались на ниточках, выдавая себя за тех, кем на самом деле не являлись. С друзьями мы ведём себя одним образом, с родителями — по-иному. Когда никто не видит, устраиваем с родными ссоры, но едва придут гости, склоки прекращаются, дабы создать идиллию семьи-у-которой-всё-хорошо. Люди всегда притворялись, так что же неправильного с ним? И настоящий Энкиду сдался, через восемь лет окончательно уходя в тень небытия.
А потом, через пару-тройку недель, в класс вошёл незнакомый ученик, пропустивший начало учебного года за границей. Знакомство с ним оказалось не из приятных: поздоровавшись и узнав, что одноклассника зовут Гильгамеш, Энкиду было отправился прочь (делать ему нечего, как болтать с каждым встречным?), но не тут-то было: блондин неожиданно вцепился ему в хвост, говоря что-то о неподобающем поведении. Факт, что идеальная маска кому-то не понравилась, был порядочным шоком, за которым вскоре последовало и второе откровение: Гильгамеш тоже претендовал на статус лицеиста номер один. Тут уж было не до простраций, ведь соперник угрожал лишить Энкиду всеобщих любви и внимания! Целыми днями юноша просиживал за учебниками, а по ночам тренировался в спортзале, отодвинув на задний план любые дела и развлечения. Слава и признание стали смыслом его жизни, и он не собирался просто так выпускать их из рук. Дни пролетали как мгновения, а недели — как дни в бесконечной гонке за превосходство. И постепенно, шаг за шагом, ненависть у Энкиду сменялась недоверием, а оно — уважением к Гильгамешу. Блондин был чистым воплощением его мечты: свободолюбивый, независимый, он всегда открыто демонстрировал собственное 'я', не взирая на чьё-либо мнение. Он ничего не стеснялся: ни своих вкусов, ни своих поступков. И, несмотря на это, люди тянулись к нему. Скажите, разве такое бывает — чтобы человек сиял так же естественно, как и солнце? Всю свою жизнь Энкиду считал, что нет — не бывает. Теперь же Гильгамеш одним своим видом рушил устои, на которых строился мир юноши.
И в то же время Энкиду чувствовал с соперником необычайное сходство, которого не находил ещё ни с одним человеком. Они оба стремились к первенству, не вынося даже второго места, и оба привыкли полагаться на собственные силы. И тот, и другой знали, что такое одиночество в славе, а, как позже выяснилось, и в семье. Они не боялись трудностей, они любили независимость — один открыто, другой про себя. Как ни верти, а сходство было на лицо. Возможно, именно поэтому прежде непроницаемая маска дала трещину: невольно потянувшись к родственной душе, Энкиду приоткрыл настоящего себя. И наблюдательный блондин сумел разглядеть за дрогнувшим маскарадом иное, незнакомое ему лицо.
Наверное, июнь навсегда останется любимым месяцем юноши, ведь именно тогда началась их дружба.
В тот день шёл урок физкультуры: играли в баскетбол, но по спортивной площадке бегали только Энкиду с Гильгамешем. Остальной класс мялся у стенки, наблюдая за двумя парнями, со злостью перебивающими друг у друга мяч. Даже если бы ребята включились в игру, соперники не обратили бы на них ни малейшего внимания: противостояние достигло своей кульминации. К тому времени юноши уже чувствовали друг с другом удивительную схожесть, и от того необходимость выяснить, кому же из них придётся склонить голову, лишь усилилась. Но ни знания, ни спортивная ловкость не могли определить, какая же из двух Лицейских звёзд сияет ярче, и в конце концов в ход была пущена грубая сила.
Ох, давно Энкиду не вываливался в пыли до серых волос! Пожалуй, ещё с тех пор, как лазил в саду по корявым яблоням. Он собирался драться, пока будут силы сжимать пальцы в кулак, и понимал, что Гильгамеш настроен так же: им нужен был только один победитель, ведь по-иному двое лидеров решать споры не привыкли. А в итоге оба юноши сидели на полу, тяжело дыша и опираясь друг на друга: они были равны. И им требовалось время, чтобы принять этот факт.
Минут пятнадцать спустя парни молча приводили себя в порядок в туалете. Умывшись и отряхнув одежду, Энкиду озабоченно изучал свои треснувшие очки. Они не были прописаны врачом — просто год назад он вдруг стал стесняться своей внешности. Вот и появился аксессуар, закрывающий собой пол-лица.
— Зачем ты их вообще носишь? — подал голос зачёсывающий назад волосы Гильгамеш.
— Мне не идёт? — с деланным равнодушием спросил Энкиду. Внутри что-то оборвалось.
— Как человеку может идти вещь, если она ему самому не нравится? — фыркнул блондин, направляясь к выходу. — Но если тебе интересно моё мнение, то без очков лучше: у тебя симпатичные веснушки.
Хлопнула дверь, ознаменовав конец разговора, и Энкиду, растерянно вертя в руках сломанный аксессуар, остался один. Это было так непривычно — вместо нотаций или похвал ему сказали поступать по собственному желанию. Он стоял, в нерешительности глядя на собственное отражение в зеркале, и в душе поднималась неуверенная, пока ещё не окрепшая радость: ведь слова, которые юноша ждал столько лет, были наконец-то получены.
На следующей, большой, перемене Энкиду направился прямиком к Гильгамешу:
— Пошли обедать? — блондин вздрогнул от хлопка по плечу и, не вставая, развернулся к позволившему себе фамильярность нахалу. А сверху, не обращая внимания на испепеляющий взгляд, ему улыбался Энкиду — по-новому, искренне, озорно.
— Пожалуй, — усмехнулся в ответ Гильгамеш, и налёт высокомерности медленно стаял с его лица.
С тех пор юноша изменился: раньше забранные в гладкий хвост волосы теперь свободно стекали по плечам, лишь слегка придерживаясь заколками; большая коллекция очков на все случаи жизни была без сожалений отправлена в мусорный бак; из поведения исчезла манерность, оно стало более живым и естественным. Открытость друга передавалась Энкиду, заставляя его раскрепощаться. Конечно, полностью перемениться юноша не мог: слишком многое въелось, срослось с ним в одно целое. И всё же, медленно, но верно, он двигался навстречу своей мечте: жизни без маски.
Исчезло сосущее чувство одиночества. У юноши наконец-то появился человек, которому он мог открыть своё настоящее лицо — ведь блондина фальшивка не привлекала. С ним он говорил по душам и весело проводил время, упражнялся в фехтовании и отправлялся на каникулы за границу. С его помощью приобрёл уверенность в себе и отогнал страхи прошлого. Понимающий и принимающий Гильгамеш стал для Энкиду словно семьёй.
И вот теперь он должен будет делить внимание друга с ещё одним человеком?
В ту памятную августовскую ночь Энкиду не осознал опасности: Гильгамеш часто чем-то увлекался, и невзначай брошенные слова о блондинке были восприняты самым спокойным образом. Не первый раз друг желал затащить к себе какую-то девчонку. Однако когда Гильгамеш, с которым они с первого дня дружбы делали всё вместе — когда этот Гильгамеш сказал ему не вмешиваться, в Энкиду что-то перевернулось. Наблюдая за дракой, в которой ему не было места, он понял, что отныне ему придётся постоять в сторонке ещё не раз. Иногда ему придётся оставлять Гила с Артурией одних, и не сможет он теперь приходить к другу, когда захочет. В тот момент что-то всколыхнулось в его душе, ненасытное и едкое, подняло голову, словно ядовитая болотная змея. Одна только мысль об Артурии, стоящей рядом с другом, вызывала в Энкиду бурю злобы, и ему хотелось оттолкнуть, прогнать девчонку, крикнуть, чтобы больше не появлялась им на глаза... Он ненавидел каждый волосок на её голове и проклинал ту минуту, когда согласился сменить северный филиал Лицея на южный. Наверное, это и зовётся ревностью.
Но, быть может, у Гильгамеша всего-навсего мимолётная страсть? А через месяц-другой Артурия будет забыта, и всё станет по-прежнему — только он и Гил, и больше им никого не нужно. И они устроят вечеринку по этому поводу... Да кого он обманывает? Гильгамеш влюбился, это точно. У него был такой горящий, ненасытный взгляд во время драки, словно весь мир, кроме Артурии, перестал для него существовать. И Энкиду был там, за чертой, вместе с этим миром. А что, если друг и вправду чересчур увлечётся блондинкой и отдалится от него? Сердце болезненно сжалось, колотясь в неуёмной тревоге.
