— Мне собраться — как голой подпоясаться — рассмеялась вдовая девчонка. Подумала — потом на грядки кивнула:
— А с огородом что делать?
— Ну с собой его не потащишь же. Я тебе денег дам — купишь себе этот лук-чеснок — легкомысленно брякнул Паша и понял, что как-то не то получилось.
Глазищами сверкнула зло и покраснела как маков цвет:
— Я с тобой не за деньги! Шлёнда я по-твоему? Не гульня я! Люб ты мне, не за деньги!
— Да что ты, я не про то! Просто хочу, чтоб тебе жилось лучше!
Чуточку остыла, но глядя настороженно сказала:
— Так то надо ж тогда знать — что за дом... Мы когда от татаров бежали — Хозяина ночного с собой не смогли взять, так он с избой и сгинул. А эта землянка — пустая, но то полбеды. В тех-то домах хозяева-то есть. И могут меня не принять. И куда деться?
— Погоди. Дома-то пустые? Нет там хозяев.
— Я про Ночного Хозяина толкую! — рассердилась на недогадливость мужчины вдова.
Паша кивнул, хотя ничего не понял. Но не хлопать же здесь ушами, удивляя подругу. Сказал как можно внушительнее, чтоб собиралась все же — а он спросит.
И отправился к Лисовину. Тот все еще сиял кольчугой, но теперь совсем был красив с подпояской и саблей на месте.
Похоже, что уже и готов был со всем своим отрядом выдвигаться. И телега для Кузнечихи вот уже готова будет — меринка запрягают из татарских.
Хороший хозяин — все в порядке в хозяйстве.
Но сказать что Барсуку не успел — тот с невеселой усмешкой опередил:
— Хмыстень и обдувало, этот твой сакмогон!
Первые два слова Пауль уже знал и был совершенно согласен с тем, что его нового послужильца вполне справедливо величают проходимцем и грабителем.
А вот последнее вроде и слыхал раньше, но не знал точно смысл.
— И что тут без меня стряслось?
— А сыграл твой камарад с твоим казаком в кости. И теперь твой приятель по пушечному делу — гол, как Адам до грехопадения. В гумне сидит, прячется от глаз. Но лопух я ему выдам, тут в беде не брошу. И даже денег не возьму!
— Старший канонир в курсе дела?
— Еще нет.
— Мда. Но я не то хотел спросить — с Гриммельсбахером это уже привычно. Какой дом ты вдове отдаешь?
— А какой она сама выберет — хороших у меня три — сказал средневековый риэлтер.
— А куда хозяева делись?
— Один пуст стоит после мора прошлого, Терентьиха померла зимой — старая была, а третий — бежали люди от татар, да на шишей лесных наскочили в том году. Шишей тех трех я потом со своими людьми отловил и повесил, вещички ворованные частью нашел, не успели продуванить, а людишек не вернешь. Жаль, мужик был умный и жена — баба толковая и детишек малых четверо...
То, что шиши ограбили беженцев — то Барсук еще понимал — а вот зачем было семью мясничить — при том, что мужик был смирный и судя по связанным за спиной рукам — не сопротивлялся татям вовсе — никак ум постичь не мог. А мясничили с удовольствием и долго. И детишек и бабу. Потому, когда злодеев отловили — отдал он их на расправу мужикам, что родичами погибшим приходились. Долго шиши помирали.
А потом дохлятину недобитую в назидание повесили на пружинящих ветках — пока подпрыгиваешь или на цыпочках стоишь — можешь дышать... Понемногу.
— Уважаемый Пятой, не подскажешь ли мне, кто таков Ночной Хозяин? — отвлек вопросом от воспоминания лекарь.
Сотник удивился. Колдун — а простых вещей не знает! Огляделся — не у жилья стоят? Нет далековато до землянок. И потому вполголоса пояснил непонятливому немчину:
— Так домовых называют! В доме живут потому как.
— А понял! Знаю таких! На глаза не лезут, а дом охраняют и помогают.
— Это если по нраву придешься. А то и вредничать могут и напакостить — усмехнулся Лисовин. — То понятно. С людьми живут и характер людской. Но раз уж ты с кладниками связываться не боишься, то уж с домовыми-то поладишь. Ты не жадный, не злой — с чего воевать-то им?
Пауль даже было подумал, что сотник ерничает, но тот был более чем серьезен. Он и впрямь твердо знал, что домовые определенно есть в природе и в те домах, что предлагал — они вполне могут быть. Это крысы и мыши из пустых жилищ уходят — жрать им там нечего, а Хозяин к дому невидимым канатом привязан, чтоб он переехал — надо ритуал непростой сделать, а тогда, когда татары вот-вот ворвутся — уже не успеть никак со всем уважением домового на переезд соблазнить. Ноги бы успеть унести, да тот скарб, что на глаза попался и в руках уместился.
И так же был Пятой уверен, что колдовской лекарь общий язык найдет с этой непонятной породой нелюдей — которые и не нечисть вроде.
— А Терентьиха кто была? — опять с мыслей сбил немчин.
— А знахарка. Хорошая была бабка, да старая уже, вот время и пришло. Жаль, очень она хорошо умела живность лечить.
— А поп твой и дьякон с ней не враждовали?
— Зачем? Она и им помогала. Она ж ведунья была, а не ведьма. Зла от нее не было.
— Уместно ли Кузнечихе в дом ведуньин вселяться?
Тут Паштет удержал зубами за самый кончик глупый вопрос о том, чем ведунья от ведьмы отличается. Потому как видать было — сам сотник это понимает на раз-два и такой странной неосведомленности не поймет. Лучше у Хассе спросить.
— Ей-то как раз и можно. Она же сама — Кузнечиха!
Вот и пойми извивы логики дворянина. Хотя... Ну да, кузнечное ремесло для всех здесь — уже колдовство. Кузнец издавна — если и не ведьмак, то где-то близко. Ну а муж и жена — одна сатана. А тут вдовице еще и немецкое шаманство в помощь. Так-то небось к пустому дому ведьмы умершей местные и близко подойти боятся!
Задумчивый Пауль вернулся к своей зазнобе. Та вовсю возилась в своей землянке, словно воробей в скворешнике. И впрямь — собирается!
Осторожно рассказал все, что услыхал. Пришла пора вдовушке задуматься.
Вздохнула глубоко и показалось Павлу, что видит он в глазах своей любовницы те же отблески — что совсем недавно искорками в очах сотника посверкивали. Точно такие же. И хочется и колется. И боязно, что не по чину!
— Что, у Терентьихи дом хорош? — осторожно спросил у задумавшейся девчонки.
— Не то слово! У нее и крыльцо в три ступени и пол деревянный и погреб копан сухой! Так слыхала. Крыльцо и сама видела, но и про остальное люди верные говорили. Но Хозяин ее точно в том доме и не уверена, что меня примет. Твоя помощь понадобится!
— Крыльцо, говоришь? — хмыкнул по-суховски Паша.
— Да. Настоящее — и в три ступени! У самого Барсука крыльцо в семь, а у попа в шесть! Вот и считай!
Да, действительно! Кто б мог подумать! И говорит синеглазая с таким почтением, словно это пентхауз и сотни квадратных метров жилья! Крыльцо! Три ступени!
Пришло в голову, что на даче родительской пять ступенек. А в доме, где сам жил на пятом этаже — по восемь ступней на пролет (вроде ж восемь?) сколько получается — сорок? Черт, никогда не считал, прав был книжный Холмс — не наблюдательны люди. Сказать что ли синеглазой красотке, что у него крыльцо в сорок ступеней? Или там по шестнадцать на пролет приходится? Не стоит пожалуй, обалдеет. И уж про лифт тем более не поверит. Хотя так себе лифт — думает долго перед тем как ехать и приехав — опять же размышляет философски — открывать ли двери...
Поглядела загадочно и голос приутишив спросила шепотом:
— Баяли люди, что подарил ты сотнику заговоренную денежку на удачу! Не осталось ли у тебя такой для меня? И скажи — это неразменная денежка? Оборотная? — и личико девчачье как-то похмурело, словно тучка набежала.
Пауль уже пообтерся здесь и потому после общения с наемниками знал — неразменная монета, о которой мечтал мушкетер Гриммельсбахер — суть сатанинский артефакт.
За нее надо отдать душу — и принести в жертву Тьме черного петуха на перекрестке дорог в безлунную ночь. Но видать душа игрока стоила куда дешевле — как ехидничали камарады Черному Путнику небось за душонку свою игроку еще и приплатить бы самому пришлось, не явился никто за душой — и того петуха поутру только и осталось варить самому неудачнику, чтоб хоть какая-то польза от ночного приключения была. Тут у московитов та же видать легенда была в ходу.
Потому поспешил вдовушку успокоить:
— Нет, если потратишь — то не вернется. Это не та деньга, что с перекрестка дорог. Да и серебряная она. Постараюсь для тебя что придумать посильнее денежки.
Она радостно схватила его за руку, прижалась тугими грудями, глядя снизу вверх преданно и влюбленно.
Сердце застучало — давно так на Пашу не смотрели!
И не прижимались восторженно.
Впору увлечь красотку в землянку — ан тут как на грех и телега со стуком подкатила и казак чертов окликнул.
Не бывает в жизни полного счастья.
Потому пришлось утихомиривать свою бурную радость. Эх, досада!
Хозяюшка шустро принялась таскать свой нехитрый скарб в телегу, а у мужика в розовой рубашке Пауль строго спросил:
— Ободрал, говорят, ты немца как липку?
— Скоблёное рыло нажаловался? — усмехнулся новонанятый вояка преехиднейше.
— И без него языков хватает.
— Так он сам напросился. Хвостом ходил, давай, дескать зернь раскидаем. Сначала ему фарт был, я уже без сапог сидел — а потом удача ко мне повернулась. Не жулил я — все по-честному было. Телеух развисляный сам виноват! А в игре — как с бою взятое. Только отыграть можно...
— Ладно, это потом. Ты ехать готов, все собрал?
— Все. Но тут есть заковыка, херр хейтманн. Хитрюга местный нас водой потащит, значит коников там оставим. И верно толкует — не продать их в Вышнем Волоке, там такие королобые облуды сидят, что только и гляди, чтоб на ходу подметки не срезали. А у меня коник — хорош. Жаль будет сокровище за грош отдать.
— Ну не такое уж и сокровище — наобум сказал Пауль. Он не шибко разбирался в конях, зато людей понимал.
— Это кому как — резонно возразил казак.
Паша вздохнул. Понятное дело — юнит-то конный. Вылезут они все в Новгороде из лодки — а дальше ему пеше блукать. А еще и долг на нем висит.
— Ну и чего ты от меня хочешь? — хмуро спросил казака.
Понятно, что сейчас будут его опять напрягать какими-то мутными схемами меняя коня на вола, вола на корову или как там в сказках-то было?
— Коник-то хороший. Рублей в 5 — 6 стоит. А там и рубля не дадут, как увидят чужеяды шиноровы, что мне деваться некуда.
-Это я понял. От меня что хочешь?
— Гололобый, что аргамака себе прибрал, договорился с сотником, что от Вышнего Волока его человек сюда вернется, а дикаря этого, неука необузданного, пока ехать будем татарин в меру и чувство приведет и с тем человеком своим сюда вернет. Тут его конь и будет ждать. Так вот может скажешь Барсуку Пятому, чтоб он и моего коника купил — тогда татарчонок на двух конях сюда возвратится? Тебя-то он послушает. Ему же прибыток будет. Нужны ему кони — лошади.
— Одни хлопоты от тебя — буркнул Пауль.
Мужик в розовой рубахе только руками развел.
— Думать буду. Пока надо в ту деревню ехать, что целая осталась. Там разбираться будем.
Казак что-то хотел сказать, но Паштету ничего слушать не хотелось. Как-то все время получалось, что приходилось решать тут загадки и задачки куда как посложнее, чем выдаваемая за образец хитроумия и догадливости фигня про переправу через реку капусты, зайца и лисы. А тут чертов Гриммельсбахер снова гол, как сокол и вроде как не велишь казаку все вернуть за просто так.
Хорошо еще успел у чертового игрока кольчугу с мишенью забрать, а то глядишь и ее бы в азарте на кон поставил балбес. И тогда казак определенно сделал бы ноги подалее отсюда. Точно б не удержался, такое сокровище получив. Боярская кольчуга даже на неискушенный Пашин взгляд стоила никак не меньше рублей тридцати, и это пожалуй еще недооцененно. А это уже серьезные деньги. Очень серьезные!
— Потом. Все потом. Ты б собрался лучше!
— Да что мне собираться... Готов я.
— И хорошо! Нежило! Где ты?
— Тута я, Хозяийн — отозвался пацаненок. Неподалеку оказался — прям за кустом.
— Все собрал? — строго спросил Паша.
— В телеге уже лежит!
— А немчины что?
— В гумне ругаются! — и слуга хихикнул.
Пауль одарил казака благодарственным взглядом и пошел к канонирам. Впрочем приятели уже и без него разобрались — пригорюнившийся игрок уже приоделся и не напоминал своим видом стриптизера-вегана. Но у Хассе запас ругани еще не кончился и он вливал в уши покорного канонира ее потоком.
— Тридцать палок где ему будем давать? — деловито спросил фон Шпицберген с ходу, пока ему не успели и слова сказать. А определенно — хотели. Но тут тема разговора стала сразу другой.
— Прямо тут! — отозвался не медля ни секунды 'Два слова'
А старший пушкарь даже замолк на минуту. Вытаращился на Паштета, а потом захохотал во всю глотку. И в три приема сказал посреди смеха:
— Ведь и верно! А я и забыл — приказ хауптмана-то не отменен!
— Да вы что, камарады? Вам жалко этих никчемных тряпок? Я же не жадина, на стол трачу без споров! — страшно испугался неудачливый игрок.
— Только это тебя и спасает! — грозно отозвался Хассе, еще подрагивая мощным телом от скрываемого хохота.
— Можно взять не очень толстые палки — поддержал Пауль.
— Толстые лучше! — возразил со знанием дела Шелленберг.
— Так я вам все возмещу за оба раза! Как только с нами расплатятся в роте по долям трофейным и за мурзу с сыновьями! Какие палки! Я ж сидеть не смогу! С походом воздам! — возопил Гриммельсбахер.
— Тогда с тебя еще и пиво!
— Дважды!
— Ибо грехи твои велики!
— Ладно, чего уж! А грех мой и не велик — среди семи смертных его нет, так что чего уж меня казнить! Несчастный я человек, ибо слаб! Сам себя ругаю, но не получается мне остановиться, как в раж войду! — горестно запричитал проигравшийся.
На его глаза навернулись слезы, в памяти сразу же всплыли те случаи, когда он так же продувался вдрызг и всякий раз было очень обидно и зло на себя брало и обещал себе — и небу — что больше никогда... Клялся самыми страшными клятвами, а потом продержавшись долго — опять срывался...
Но ведь не только проигрыши были!
И ведь с того раза в прошлом году — удавалось же не спускать все... Больно уж жестоко тогда фортуна с ним обошлась! Причем дважды! Но ведь до того — так все удачно шло! Богатство само текло в руки! И многократно причем! А уж когда он стал водоплавающим пушкарем — так особенно!
Тогда он был канониром правого борта на флейте именовавшемся 'Милая подавальщица пива' капитана каперов царя Йохана. Нанятый московитами Христиан Роде встретился на Борнхольме со своими старыми знакомыми, среди которых был весьма известный норвежский капер Ханс Дитрихсен, и вывел уже два своих судна в открытое море на поиск добычи. Здесь они разошлись в разные стороны и через восемь дней в Борнхольм вернулись уже не два, а четыре корабля: каждый из каперов привел по захваченному судну. И если норвежец захватил торговый буер с грузом, то сам Христиан взял приз куда более внушительный — польскую бригантину, специально сделанную и оснащенную именно для пиратства.
