Пока собирала скудную снедь на заутрок — слуга дворянский явился — и не с пустыми руками. Вареные яйца, пирожки вчерашние — да просто пиршество, а не ранний кус! Запорхала по избе, и словно скатерть самобранка на столе оказалась — так все ловко у вдовушки выходило!
А глядевший на это и непроизвольно сглатывавший предвкушающие слюнки Нежило все никак не мог решить, как ему поступить.
Не заметил его Хозяин, что прибрал слуга дорогой хабар — то есть так-то и заметил, но вскользь. Не до того немчину ученому было, а может и схитрил, чтоб глянуть — честен ли его слуга, не прилипает ли к его лапам всякое ценное?
Так вот, понять это надо было побыстрее. Двух татар намедни положил Хозяин и с одного панцырь и шапка железная с бармицей ушла казаку чертову. А про вторую как-то и речь не шла, хотя трудолюбивый Нежило не только все сразу же почистил в теньке за вдовьей землянкой устроившись, так кольчуга с шапкой и пошла в те вещи, который ученый лекарь называл мудреным словом 'багаж'.
И места занимала мало, но весила много и стоила — да Нежило за всю свою жизнь такого богатства в руках не держал. Ну так-то держал, конечно, те же 'патроны' которые ему Хозяин дал и те же 'гильзы' — как понимал неглупый мальчишка вообще стоили поднебесно, но там все было по строгому учету, за единственную потерю остался бы Нежило без ушей — тут он в обещании Хозяина не сомневался.
Мог бы и не сам, а свистнул бы шелапутному Гриммельсбахеру и тот ухи слуге отчекрыжил мигом — и с удовольствием, черт тощий...
Признаться из всей троицы камарадов Хозяина этого игрока мальчишка опасался больше всего. Вот что делал старший канонир — было понятно, если и не сразу, то чуток после. И всегда на пользу и самому Хассе и его подчиненным.
Молчун Шелленберг, хоть и показал себя умелым головорезом — тоже был понятен Нежило. Своего не упустит, чужое приберет, но компаньонов не подведет под монастырь. На дороге ему вставать не стоит — он тогда и не тронет. А тощий Гриммельсбахер вел себя как задник безголовый — уже трижды на памяти слуги Хозяина проигрываясь в лоск, догола.
Такое явно показывало дурашливость поведения этого вроде как взрослого мужчины. И не понимал маленький литвин — как это может уживаться в одной голове — мастерская точность работы с такой сложной штукой, как пушка и бесшабашная дурь при игре в кости. Ну никак это не совмещалось — тонкий расчет при стрельбе — а попадал тощий прохвост всегда куда ему приказывали — хоть ядром, хоть картечью, хоть каменным дробом — а это даже малец уже понимал — всякий раз надо учитывать, летят снаряды из жерла по разному! И хоть Хассе и главный — а пушкарь настоящий все же именно игрок.
Но как так можно — быстро и четко сносить на любой дистанции всегда больше всего врагов — и тут же отдать свою одежду и все вещи чужому человеку из-за того, что старые игральные кости легли не так, как хотелось Гриммельсбахеру — понять Нежило не мог. Потому относился к нему с заслуженным недоверием. Ненадежный шпынь! Но очень опасный. И не только, когда за пушкой стоит! Вблизи не лучше!
Видал Нежило, как игрока взялись рубить трое крымчаков, перескочивших за щиты гуляй-города — а тот, словно уж вертячий под вилами крутясь, что-то незаметное сделал и первый завалился, заливая все вокруг кровищей своей, второй встал вдруг недвижимым столбиком, мигом став совершенно безучастным ко всему вокруг и потом ссыпался вниз, а третий страшно заорал и упал, свернувшись в клубок!
Умелый резун этот фигляр!
А уж когда его с ног сбили, то совсем было слуга уверился, что немцину конец пришел лютый, ан только и оказалось, что морду ему разбили до состояния синей подушки, ребра помяли, да колет покойного Шредингера в лоскуты порвали, хоть и крепкая там была кожа!
А припрятанная кольчуга манила пацаненка побольше, чем куча монет такого же размера! Но до чего же боязно! Прямо видел себя в ней! Не просто ж он смерд — отец десятником был, не хвост собачий! А и у отца такого доспеха не было, один кафтан!
Но откровенно страшно присвоить!
Но так хочется!
Аж под ложечкой холодит!
— А что литвин, сыграем? — вдруг совсем рядом раздалось.
С трудом удержался, чтоб не подскочить и не зыркнуть испуганно на голос.
Степенно посмотрел.
Местные мальчишки. Пятеро. Размечтался, олух, не заметил, как подобрались. У того что справа — здоровенный ястреб на плече сидит совершенно спокойно. И самострел невеликий у другого!
А и то — тихо они ходят, умеют подкрадываться. Впору бы испугаться — мальчишки частенько к чужакам относятся плохо и дело быстро доходит до драки, чтоб понять кто чего стоит, но тут они держатся спокойно, только вот справа этот ехидной улыбочкой настрой выдал.
Ага, понятно — не шпынь ненадобный Нежило — а при немцинах, местный дворянин велел со всей вежеватостью к гостям отнестись, да и драка с татарами беглыми тут уже известна, видать и про маленького слугу, с которым вместе лекарь-колдун двух воинов замогилил, слыхали.
— И ты здрав будь, человече! — показав, что не лыком шит, ответил литвин. Подъелдырил подошедшего. Местный хмыкнул, понял, что его подловили, но виду не подал.
Жаль Паштет был далеко и не видал всего этого, удивился б.
Кому сказать — вроде ж совсем сопляки, а гордости на пару бояр хватило бы! И уж за тем, чтоб лицо не потерять смотрят — куда там мифическим самураям! И что точно бы увидел любой взрослый — удивительно походило все это на ритульные действия пары котов перед дракой, вот прям до точечки. Только дети не орали дурным голосом, но телодвижения — которые они, даже сами того не замечая принимали — прямо кричали о именно таком действии. Проверка кто есть кто.
— Ну так как — сыграем? — повторил вопрос деревенский.
— С незнакомыми не играю! — отрезал Нежило. И порадовался, что голос не дрожит и тон хорош — не презрительный и не робкий. Хозяййн бы одобрил! По-мужски прозвучало!
— И что так? — поднял бровь местный мальчишка.
— Меня батька так учил.
— Что ж — понимаю. Семеном меня зовут! — представился стоящий. Был он крепок, уверен в себе и круглолиц.
— А меня — Нежило! И во что играть предлагаешь?
— А на выбор — хоть в свайку, хоть в бирюльки!
Слуга чуток потянул время. Обе игры были ему известны достаточно хорошо, но в бирюльки он играл увереннее. Опять же надо было показать свою серьезность — торопыга уважаемым не бывает! Настоящий мужчина все делает не спеша — вот как Хозяййн, которому литвин старался теперь подражать во всем.
— Хорошо, Семен, давай бирюльки! — наконец согласился. Снизошел как бы, всесторонне обдумав.
И вот тут мальчишка местный удивил очень сильно. Аккуратно достал из сумки чересплечной красиво сплетенную из бересты коробочку и бережно высыпал ее содержимое на плащ рядом с сидящим слугой. Нежило с трудом удержался от возгласа и восхищения и изумления! Сюрприз оказался из разряда серьезных.
У себя — в Литовском княжестве — привык паренек играть в разноцветные палочки и соломинки, которые высыпались ворохом и специальным крючочком их по одной надо было аккуратнейшим образом вынимать из общей кучи, не потревожив соседние.
А тут на плаще лежало — как сказал бы Паштет — произведение искусства. Такого слова слуга не знал, но понимал — этот набор Мастер делал! Не меньше полусотни миниатюрных — малюсеньких, но сразу узнаваемых привычных предметов обихода, искуснейшим образом тщательно вырезанных из дерева и кости! И до чего же точно — с деталями и потому сразу узнаваемые!
Борона, грабли, топоры, серп, горшки всякие и сапоги и лапти и расческа и сабля — да чего тут только не было, хотелось глядеть и глядеть! От такого набора миниатюрных деревянных фигурок и Нежило бы не отказался. (Надо сказать, что в этот момент даже припрятанная кольчуга как-то поблекла и померкла в хотениях и желаниях!) И все так детально изображено — и правильно — вон как ремешки на хомуте!
Отчего-то в пот бросило!
Жаркий ветер гнал по клеверу тёплые волны, пахнущие мёдом и пылью. Мальчишки сидели друг напротив друга на старом, выцветшем плаще, который был очень похож — хоть и был из трофеев, на тот, что отец Нежило брал в ночное. Плащ был грубый, суконный, так4 же пах лошадиным потом и пылью — и на нём, как на алтаре, была высыпана деревянная вселенная.
— Я трону? Посмотреть поближе? — спросил как можно более литвин, но голос дрогнул.
Соперник, владелец — гордо и величественно кивнул. Ему было приятно, какое впечатление произвели на чужака его бирюльки. Он ими гордился. И не раз думал, что это не просто игрушки — а что-то в них есть особенное, не видимое глазами, но чувствуемое сердцем. И теперь был почти уверен, что слуга иноземного колдуна это тоже видит.
Нежило раскладывал бирюльки не как попало. Он делал это медленно, с полузакрытыми глазами, осторожно ощупывая каждую деталь, и Сенька знал — так делают только взрослые, когда хотят, чтобы услышали. Каждая фигурка ложилась на своё место: подкова — на восток, горшок — на закатную сторону, лапоть носком в ту сторону, откуда пришли. Грабли, цеп, сошник, прялка — всё было разложено не хаотично, а по чину, как рассаживают гостей за столом, чтобы никто не обиделся. Священнодействовал!
Крошечные грабельки с частыми зубьями, миниатюрная подкова, выгнутая дугой, пузатый горшок с отбитым краешком, смешной лапоть с загнутым, словно помятым носком, цеп, прялка, сошник — всё, чем жила деревня, уменьшенное до размера человечка— мизинца, выточенное из твердого дерева и потемневшее от времени.
— Ты дышишь, — прошептал Сенька, и его глаза от волнения стали квадратными.
Слуга посмотрел на него недоуменно.
— Не дыши на них. Ты же знаешь.
Нежило не ответил. Он держал в пальцах крючок — не рыболовный, не самодельный, а почти как тот самый, отцовский, с тёмной, почти чёрной рукояткой, которую годами держали многие человеческие руки.
Отец говорил: 'Этот крючок не железо уже, он — память. Через него сила идёт'. И не раз говорил Нежило, когда передавал ему коробок: 'Не смей играть в ветреный день. И никогда нельзя — в полнолуние'.
А ведь у отца набор был из покрашенных красиво палочек. Тут же — просто сокровище! Никак не сравнишь!
Но вот что не понял мальчишка — отчего так на него уставился Сенька и остальные мальчуганы.
— Ну так — играем?
— Играем! — отозвался Нежило.
— Что ставишь?
— Ты про что?
— Что на кон ставишь? Давай на твои портки эти сыграем!
Маленький слуга фыркнул. Играть на штаны не хотелось. Но — с другой стороны в вьюках были еще и получше. И Хозяййн говорил — что они для него, для Нежило предназначены. Подумалось, что идет по следам Гриммельсбахера и оно негоже. Но тут пришла в голову мысль. Еще когда глядел на подошедших местных — взгляд зацепился за небольшой аккуратный самострел в руках одного из парнишек. И внезапно очень захотелось иметь такой же самострел самому.
Немчины не раз говорили, что арбалетчики получают хорошие деньги и ремесло это сложное, но прибыльное. И стрелки всегда нужны, да и дохнут они реже, чем те же дурни с пиками. Тогда еще и помечтал мальчик, что вот ужо и он так сможет! Тут же получалось, что желаемое рядом — а учиться надо с раннего возраста — так говорили тоже. Почему бы и нет?
— Лады! Мои порты против его арбалета! — сказал твердо как только смог Нежило.
— Чего? — удивился Сенька. Его приятели недоуменно переглянулись.
— Ну самострела вон того!
Местные переглянулись и владелец ценной вещицы скривил недовольную гримасу.
Сенька встал, подошел к ним, они о чем то пошушукались — и согласились.
Немного поспорили — кто 'кучу кладет'? От этого зависело многое в игре.
В конце концов не придя к решению — стали кидать жребий — слуга гордо вынул татарскую монетку, которую ему подарил Хозяййн и этим сильно удивил мальчишек. Они таких не видали — и вообще серебро у них вряд ли водилось. Понятно, что они не знали — эта денежка не стоила почти ничего — ее еще прошлый хан чеканил, сейчас в Крыму другие в ходу, а эту бы и не приняли. Да и медная она, посеребренная. Но мальчишка ее старательно отполировал и она сияла бликами на солнце.
Договорились на какую сторону кто ставит. Подкинул монетку в воздух и сунулись головами, чуть не стукнувшись лбами — глянуть, как она упала.
Тут выиграл Сенька. И принялся складывать бирюльки кучкой для игры. Возился долго, от волнения даже ушами пошевеливал, не говоря уж о пыхтении, моргании и шмыгании носом.
Уложил. И первый ход теперь — слуги.
Хитрость противника стала ясна Нежило сразу — Сенька чертов так уложил бирюльки, что как ни тронь — а что-нибудь пошевелится. Еще и ручку грабель старательно пропустил через хомут, борону, серпом подпер и башмак сверху положил, носком в лапоть впихнув, словно как случайно.
Сейчас на самом кону лежала подкова. Символ удачи. Она была почти на самом верху кучи, зацепившись дужкой за зубья грабель, а носком упираясь в бочину горшка. Если дернуть неловко — посыплется всё.
Но хуже — не так дернуть. Потому что бирюльки не просто падают. Когда они падают не по чину, это значит, что-то в мире пошло криво. Отец рассказывал Нежило: в прежние времена старухи смотрели на то, как ложится рассыпанная куча, и читали по ней — будет ли дождь, уйдёт ли скотина со двора, не придёт ли лихо.
Правда там речь была о соломинках и палочках.
Сенька, раскрасневшийся от духоты, держал в пальцах длинную, тонкую соломинку, но пока только смотрел, потом прикусил ее зубами.
Вроде уверен в себе? Тогда зачем руки соломой занимает?
— Твой ход, — сказал хозяин бирюлек, шмыгнув носом.
Нежило не ответил. Он сидел, поджав босые ноги, и щурился на солнце, примериваясь. Его пальцы приняли палочку с крючком. Стал прикидывать что и как лежит.
Так, смотри, грабли лежат на подкове, а подкова — на лапте. Если тронешь грабли, они зацепят прялку, да и остальное стронешь. Лапту не подцепишь — сабля пошевелится. А что если вот так попробовать?
Он начал. Пальцы его двигались плавно, как вода, — Нежило не спешил, чувствуя, как ветер чуть покачивает головки клевера вокруг. Крючок нырнул в самую гущу. Он обошёл зубья грабель, скользнул под дужку подковы и осторожно, сантиметр за сантиметром, начал тянуть её вверх. Подкова дрогнула, но лапоть, на котором она лежала, даже не шевельнулся — Нежило вывел её строго вертикально, как вытаскивают гвоздь из доски, не задирая краёв.
— Есть, — выдохнул он, и подкова легла на угол плаща со стороны литвина.
Сенька восхищённо покачал головой:
— А горшок? Он лежит между цепом и прялкой, а краешком зацепился за лапоть. Если вынуть горшок, лапоть покатится, и всё посыплется.
Нежило снова не ответил. Понятно, что соперник подначивает, не стоит его слушать. Он чуть пересел, чтобы солнце не слепило глаза, и снова склонился над игрушечным полем битвы. Теперь он действовал иначе — он поддел крючком не сам горшок, а зазубринку на его отбитом крае, где была крошечная щербинка.
Зацепился за неё, как за ручку. И медленно, почти не дыша, начал поворачивать горшок боком, чтобы он прошёл между соседями по самому узкому месту.
