Секунда, две — пот капелькой щекотно катился по виску Нежило, но руки были твёрды. Горшок выскользнул из западни и повис в воздухе, ни разу не коснувшись соседней прялки.
— Готово, — тихо сказал он, укладывая горшок уже в кучку к подкове. Но теперь ситуация осложнилась. Если тронешь лапоть, он потянет за собой цеп, и тогда станет совсем сложно что-либо вынуть из горки миниатюрных предметов. Попримеривался так и эдак... Нет, как ни крути — а все получится, что сам не вынешь, а сопернику поможешь, развалив горку.
Ну что же — пусть будет так — и лапоть сдвинул цеп, отчего головоломка стала еще тяжелее и запутаннее.
— Теперь твой черёд — и передал сопернику палочку-вынималку.
Сенька вздохнул, взял протянутое и посмотрел на кучу, которая теперь стала ещё более хитрой. На плаще, в тени, отбрасываемой мальчишескими головами, лежал целый деревянный мир, требовавший тишины и терпения.
Нежило улыбнулся своей обычной улыбкой, тронувшей только уголки губ и, откинувшись назад, опёрся на руки, наблюдая, как Сенька мучительно выбирает, за что бы зацепиться.
Победа уже была почти у него в кармане — он это знал. Но молчал. Потому что в бирюльках, как и в жизни, главное — не сказать лишнего до того, как всё сделано. А почти — это не вовсе и не совсем.
Да, бирюльки — это не просто забава. Это ведь отголосок чего-то куда более древнего, чем просто детская игра. Гадания на костях, жеребьёвки, священные предметы, уменьшенные до размера ладони, чтобы их можно было носить с собой, — обереги, амулеты, которые нельзя было просто так рассыпать. Или, наоборот, надо было рассыпать нарочно, чтобы прочесть волю Вышних Сил по тому, как они упали.
И мальчишки, сидящие на плаще, — они уже не просто играли. Они неосознанно повторяли ритуал: тишина, сосредоточенность, ни одного лишнего движения, дыхание затаено. На кону не просто горшок или подкова — на кону удача. Или благоволение. Или знак, который можно прочитать, если фигурка упадёт не так, или сорвется с крючка.
Ход литвина немного удивил Семена, но правилам не противоречил. Да, можно сделать так, чтобы осложнить сопернику игру.
Бирюльки — это не 'кто уронил, тот проиграл', а 'кто пошевелил, тот передаёт ход'. Игра идёт до тех пор, пока все фигурки не разберут, а побеждает тот, кто натаскал больше. И тут Семену было проще. Нежило играл на чужом наборе, впервые видел эти фигурки, литвин не знает их веса, баланса, хитростей — ему проиграть куда легче.
Сенька взял палочку-вынималку, повертел её в пальцах и с сомнением посмотрел на кучу. Но Нежило уже понял: хитрость была не в том, чтобы сразу вытащить серп, а в том, чтобы не шевельнуть ничего лишнего. Сенька, хоть и нервничал, действовал осторожно. Он долго примеривался, потом выбрал не серп, а маленькую зимнюю шапку, лежавшую с краю, и вытащил её — чисто, без единого скрипа. Положил в свою начавшую образовываться кучку.
— Один, — сказал он тихо, и в голосе его прорезалась уверенность. Аккуратно, по чуть-чуть вытянул с самого низа горки саблю.
— Две!
И легонько пошевелил борону, которая просев и сдвинувшись вбок перекрыла доступ с трех сторон переплетением бирюлек.
Ход снова перешёл к Нежило. Тот посмотрел на кучу, которая после двух взятых фигурок стала ещё более коварной. Теперь лапоть чуть накренился, цеп висел на волоске, а прялка и серп образовали странный треугольник, где любое движение могло задеть соседа. Остальное было и не подцепить.
Нежило выбрал небольшой топорик, который лежал почти на самом верху. Он казался лёгким и доступным. Но едва крючок коснулся его рукояти, как топорик качнулся и задел зуб грабель. Грабли шевельнулись — и Нежило почувствовал, как всё внутри сжалось.
Он — пошевелил. Ход перешёл к Сеньке.
— Твоя очередь, — сказал Нежило, пряча разочарование. Он вытащил всего только два предмета, а мог бы больше. Но не повезло — топорик перевесил топорищем с крючка.
Сенька усмехнулся, но не злорадно — скорее с облегчением. Он снова склонился над кучей и начал действовать. И тут Нежило увидел то, чего не замечал раньше: Сенька знал каждую фигурку. Он не просто вынимал их — он чувствовал их. Он знал, где у серпа центр тяжести, как повернуть прялку, чтобы она не задела цеп, и с какой стороны лучше поддеть борону.
Это было не мастерство — это была память рук.
Сенька вытащил серп. Потом прялку. Потом аккуратно, как ювелир, извлёк цеп, который висел как над пропастью, пусто под ним было. Горка редела, а его кучка росла. Нежило смотрел и понимал: он проигрывает. Не потому, что руки у него кривые, а потому, что он играет на чужом поле.
Эти бирюльки знали Сеньку, они привыкли к его пальцам, они слушались его.
Когда Сенька пошевелил в пятый раз — задел багор, который вдруг качнулся, — то выпрямился и развёл руками:
— Всё. Ход твой, но там уже почти ничего не осталось.
Нежило посмотрел на кучу. Действительно, оставалось всего несколько фигурок: ножик, грабли, горшок, один он уже вытащил, но здесь был другой, поменьше, и ещё какая-то мелочь. Он взял их все, но на счёт это уже не влияло.
Когда последняя фигурка легла на плащ, Сенька сосчитал свои, потом Нежило — и разница была очевидна. Сенька вытащил вдвое больше.
— Ты выиграл, — сказал Нежило, и голос его прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. Он не любил проигрывать, но здесь было честно, не придерешься. Литвин полез пальцами к поясу, чтобы развязать его и снять штаны, но Сенька остановил его:
— Погоди. Я не возьму твои портки.
Нежило замер, пальцы всё ещё лежали на узле пояса, готовые развязать узел. Он поднял глаза на Сеньку — тот не усмехался, не ерничал, смотрел серьёзно, даже чуть нахмурившись. Солнце уже клонилось к закату, и косой свет золотил лица мальчишек, делая их старше и значительнее.
— Ты чего? — переспросил Нежило, не убирая рук. — Уговор был. Я проиграл — я плачу. Меня батька учил: слово держи, даже если оно тебе в убыток и не по душе.
— А я тебя и не заставляю слово нарушать, — Сенька присел на корточки, подгрёб к себе свои фигурки и начал неторопливо укладывать их обратно в берестяную коробку.
Слуга немцинский удивился. Не, так-то он был рад, что остался в портках — только сейчас в голову пришло, что не подумал перед игрой — как без порток домой бежать, под общий смех. Он ведь не голый Гриммельсбахер, над которым местные в такой же ситуации смеяться и не подумали, потом уже за углом ехидничали — а в глаза поостереглись ржать — видно было, что немцин верток и злобен. А с мальца — какой страх? Но явно ведь какой-то подвох есть?
Победитель тем временем серьезно пояснил: — Я говорю: не возьму. Не потому, что пожалел, а потому, что ты не из тех, кто проигрывает просто так. Ты бирюльки мои впервой видел, а вытащил две из самой гущи, да ещё и подкову с лаптем не задел — это я запомнил. У нас в деревне ни один так не смог бы с первого раза.
Он замолчал, задумчиво поглаживая край коробки, а потом добавил, словно между делом:
— И потом... Эти портки, они, поди, сработанные не у нас. Я поглядел — холстина тонкая, швы частые, не деревенская работа. У нас таких не шьют. И на тебе они сидят как на взрослом. Отдашь — и что? Я в них разгуливать стану? Так отец сразу спросит, где взял, ибо не купишь такое в деревне. А за игру могут и ухи надрать — мы не шелупонь бродячая, чтоб за игру драть что. Отец Мисаил не советовал играть-то. Придётся врать, а я врать не люблю. Так что не надо. Игра хороша была!
Нежило медленно убрал руки от пояса, чувствуя, как внутри отпускает тугая пружина. Он не понял до конца всей хитрости Сенькиных слов — то ли тот действительно не хотел брать штаны, то ли просто решил показаться благородным, — но в голосе местного мальчишки не было фальши. Литвин видел, как тот складывает фигурки, каждую ставит на своё место, прислушиваясь к едва слышному стуку кости о дерево. И в этом движении чувствовалась та же бережность, что и в игре.
— Тогда что? — спросил Нежило, кивая на самострел, который по-прежнему держал в руках один из приятелей Сеньки. — Наш уговор был не на штаны, а на игру. Ты выиграл — самострел твой, я проиграл — отдаю порты. Если ты порты не берёшь, то и самострел мне не видать. Так?
Сенька хмыкнул, оглянулся на своих друзей. То, что малой слуга на самострел глаз положил и — что называется — загорелся — он видел отчетливо. А вот его дружки про замысел атамана не знали. Потому — сомневались и не понимали что происходит. Еще раз взгялнул на приятелей. Те переминались с ноги на ногу, явно не зная, как им быть. Владелец самострела — курносый паренёк с рыжей челкой — насупился, но молчал.
— Не совсем, — ответил Сенька, запихнув коробку обратно в сумку. — Самострел — это Тимохина вещь, и он сам должен решать. Тимоха, подь сюда.
Рыжий неохотно подошёл, держа бережно свое оружие. Сенька шепнул ему что-то на ухо, и Тимоха удивлённо глянул на Нежило, потом снова на дружка, потом пожал плечами и протянул самострел литвину.
— На, — сказал он хрипловато. — Сенька говорит, ты славно играешь, а ещё он говорит, что ты при колдуне-лекаре состоишь и татар бил. Так что... бери. Только не лупи сейчас дуром, а как научу стрелять. А то пропадёт вещь ни за грош. Порвать сглупу тетиву проще простого.
Нежило опешил. Он взял самострел в руки, ощутив прохладное дерево ложа и тугую тетиву, и тут же сообразил, что оружие не заряжено — на всякий случай. Мальчишки всё-таки умели обращаться с опасными игрушками.
— То есть, ты мне его даришь? — недоверчиво переспросил Нежило.
— Не дарит, — поправил Сенька. — Он тебе его одалживает, пока ты здесь. А когда соберётесь уезжать — вернёшь. Или если я у тебя выиграю в следующий раз, тогда он мой будет. Мы ещё не закончили, Нежило. Мы с тобой только начали.
Он улыбнулся — открыто, по-мальчишески, без той ехидцы, что была вначале. И Нежило вдруг понял, что этот круглолицый Семён вовсе не враг, а, может, даже и приятель. Местные мальчишки, оказывается, не хуже литовских — такие же любопытные, отчаянные и верные слову. Просто проверка была, и он её прошёл.
— А что ты хочешь на кон поставить? — спросил Нежило, уже чуть веселее, перекидывая самострел с руки на руку, привыкая к весу. — У меня есть ещё кое-что интересное. Монетка, что я кидал, — она твоя, если хочешь. Или книжка есть, маленькая, с картинками, что немцы привезли.
Сенька задумался, почесал затылок. Потом махнул рукой:
— Давай так: сыграем ещё раз, но не сейчас. Завтра, на том же месте, после полудня. И тогда я скажу, на что играем. А теперь — пошли, я тебя с семьей нашей познакомлю. Мать пирогов напекла с капустой, и отец велел, если встречу гостя, привести его поужинать. А то у вас, поди, в обозе только сухари да вяленое мясо.
Нежило улыбнулся, пряча самострел за спину, чтобы не мозолить глаза Тимохе. Тот, впрочем, уже отошёл и затеял возню с другими мальчишками, выбивая из них дурацкие вопросы.
— Пироги — это хорошо, — согласился Нежило. — Только я сперва к нашему дому сбегаю, скажу Хозяйину, что живой и невредимый, а то он волнуется, когда меня долго нет. Где твой дом, скажи, я быстро обернусь.
Сенька показал рукой на край деревни, где из-за огородов выглядывала складная курная изба с резным коньком на крыше.
— Вон та, крайняя. Как зайдёшь в ограду — крикни 'Семён', я выйду.
Нежило кивнул, развернулся и побежал, сжимая в ладони нежданный подарок судьбы и чувствуя на губах вкус летнего ветра. Он знал, что этот день запомнится надолго — и бирюльки, и самострел, и этот странный мальчишка, который не взял штаны, а протянул руку дружбы.
Впереди была ещё одна игра. И кто знает, что они поставят на кон в этот раз. Но Нежило был почти уверен: он не проиграет. Или если проиграет — то снова с достоинством. Потому что настоящий мужчина, как учил Хозяйин, умеет и побеждать, и проигрывать так, чтобы никто не усомнился в его чести.
Он оглянулся на бегу: Сенька стоял на том же месте, прикрыв ладонью глаза от солнца, и смотрел ему вслед. А рядом, в синем небе, медленно кружил то ли сокол, то ли ястреб — тот самый, что сидел на плече у одного из мальчишек. Он взмахнул чёрным крылом и крикнул пронзительно, будто подгонял Нежило: 'Беги, да не мешкай, день короток, а дел невпроворот'.
И Нежило побежал быстрее, потому что знал — завтра будет новый день, новая игра и, может быть, новая победа. А сейчас уже точно еда готова и ноги сами поспешали. И если успеет — поест дважды — и у Хозяййна и у Семена. Пожрать литвин всегда был охоч, что вообще-то положено растущему мальчишке, да еще и после долгого недоедания.
— И зачем ты все это затеял? — тем временем спросил Тимоха у вожака. Весьма хмуро спросил и тоном очень недовольным. Жалко было оружие отдавать незнакомцу до слез. И рукам без привычного предмета как-то неловко и потеря в случае чего — весома. Хорошо если этот пришлый просто тетивой пусто пощелкает и порвет ее — хотя новую вить — та еще морока, а возьмет и просто не вернет?
Уедут гости завтра — и поминай как звали! Семёну-то чего, не его самострел же! Но и не послушаться — тоже не мог Тимоха — потому как у атамана ватаги мальчишеской редкая была чуйка на выгоду. Значит придумал он хитрый ход какой-то.
— Увидите! Вам понравится! — хмыкнул вожак. Тимоха только в затылке зачесал.
— Оно бы хорошо, коли так — буркнул один из мальчишек.
На том и разошлись. Семену надо было подготовиться к приему гостя. Немножко он приврал — нет, пироги-то мама приготовила сего дня, но чтоб гостей звать — такого не было.
Глава 13. Арбалеты и кольчуги.
Чем дальше — тем больше самострел восхищал мальчугана. И гладенькая, отполированная ложа и железные рога и витая тетива — все внушало уважение и было просто красивым. Даже не так — красота тут была иная, опасная, серьезная! Такая, какая бывает у оружия. А это — еще и не новехонькое — заслуженное, матерое значит!
Поневоле глаза начинали грозно сверкать, а спина гордо выпрямлялась.
Даже то, что он был небольшим — словно под рост мальчишеский сделан — нравилось очень! Сгоряча даже внимание не обратил на то, что стрел арбалетных — болтов — ему не дали. Себя не помня добрался до дома вдовы.
И удивился — дверь заперта. Торкнулся пару раз, подумав, что разбухла небось потому и клинит — ан нет — явно внутри заперлись. Постучал, не шибко подумав — все мысли были о самостреле в руках, на остальное уже соображения не хватало.
Погодя сильно дверь открылась на пару ладоней. Кузнечиха, какая-то встрепанная — лохмы торчат из-под косо наброшенного платка и почему-то в кафтане Хозяййна на голое тело, чуть титьки не вываливаются — зыркнула шалым взглядом вправо влево по улочке, быстро сунула ему в руки тряпицу с харчами и шепнув хриповато, не своим голосом: — Гуляй пока! — дверь снова захлопнула и подперла.
Немножко удивившись, Нежило побрел прочь, потом чуть не хлопнул себя по лбу! Вот жеж он отмочил апостола, ломясь в дверь! Хозяййн с вдовицей опять небось полати на прочность проверяют! Всю ночь, считай, скрипели, а и теперь им удержу нету! Ну не сообразил, да дурня свалял, небось выговор будет, ну то не страшно — пан Жидян тут же бы за ухи отволочил без всякой пощады. А нынешний Хозяййн — добрый, с ним может и проскочить.
