Беглецы. Новая реальность

Она сложила руки на животе, сделала четкий поклон — уважительный, как к почтенным людям в ее мире. 'Добрый вечер. Мир дому вашему'.

Мама опомнилась первой. 'Проходи, проходи, милая. Раздевайся, садись за стол. Ты не замерзла?'

— Благодарствую, все добре, — снова поклонилась Бажена.

Мы стряхнули с валенок налипший снег и переобувшись, прошли в родительскую комнату.

Потом был ужин. Самый напряженный час в моей жизни. На будущей Руси пока не накормишь гостя не принято было его расспрашивать и по лицу мамы было видно — она с трудом сдерживается.

Наконец мама разлила по тонким фарфоровым чашкам, привезенным еще из 'старого' мира, настоящий чай. Запасы его заканчивались, так что мастерградцы постепенно переходили на травяные чаи. Вся надежда оставалась на купцов из далекого государства Ширваншахов, но вряд ли смогут привезти его много.

И тут началось самое опасное. Мама сыпала вопросами, словно из пулемета. Про семью, про откуда она, как попала к нам. Бажена отвечала сдержанно, но честно. Что отец ее был кузнецом, погиб во время злосчастного сражения с варягами князя Рюрика. Что мать погибла, когда находники огнем и мечом усмиряли гордых словен. Как скиталось сиротой бесприютной, как ее приметил и взял в ученицы волхв Белотур.

Я увидел, как изменилась в лице мама при этих словах и, уже собирался вмешаться, как мама небрежно поинтересовалась, чему именно она училась. Оказалось, многому. Глаголице и письму ромейскому. Языку ромеев и немецкому, счислению чисел. Ну и травам, чтению звезд и владению СИЛОЙ.

Тут отец не выдержал и спросил то, что, видимо, всех интересовало: 'А эти... твои способности. Они откуда?'

Александр Иванович, то не ведаю я. Это как спрашивать, откуда у мастера умение превращать руду в железо. Матушка когда помирала передала мне это. То дар наш родовой. Белотур научил дар понимать и направлять.

Она говорила это без пафоса, просто как о ремесле. Видно было, что отцу такой ответ понравился. Он уважает профессионалов.

Потом младший, конечно, не утерпел: 'А правда, что ты муравьями командовала?'

Я ему потом всыплю, обормоту! Язык без костей!

Бажена улыбнулась. 'Не повелевал. Просила. Они... добрые работники. И мудрые'. И перевела разговор на него — спросила про школу, про его увлечения. Леха, расплывшись, стал рассказывать про футбол и планы на будущее. Она слушала его внимательно.

Главный момент наступил в конце ужина. Она сказала, глядя в чашку: 'Я, знаешь ли, Бажена, сначала очень испугалась. За сына. То, что ты умеешь... это пугает'.

Бажена поставила свою чашку. 'И аз боялась ся. Вы... Град ваш — диво такое. Повозки без коней, горницы до небес, оружие, которое бьет громом. Вы пришли и свет перевоплотили. Страшно. Да увидела я: что вы лечите детей. Мудрости учите. Строите для жизни. И ваш сын...— она посмотрела на меня, — люб мне'.

Когда я уходил проводить Бажену, мама обняла ее (осторожно, словно хрустальную вазу) и сказала: 'Приходи еще. Ты... хорошая девушка. Понравилась ты нам'.

На улице Бажена выдохнула, и все ее напряжение улетучилось. 'Мати твоя... сильная. Яко старая липа. Прогибается под ветром, но корнями держит ся крепко. Чтима есть'.

А я понял, что прошел какой-то важный рубеж. Мои два мира — старый, родительский, и новый: страшный и прекрасный, в котором есть Бажена — сегодня не столкнулись лбами. Они осторожно, с разных берегов, протянули друг другу мост. И по нему можно пройти.

P.S. Леха потом сказал: 'Нормальная телка. Только смотри, она тебя в лягушку не превратит'. Получил подзатыльник. Но сказал без злобы, больше с завистью.

5 декабря

Короче! Сегодня сдали четыре многоквартирных дома. В старом мире такое событие прошло бы незамеченным, а здесь это настоящий праздник. Дома деревянные, два этажа, длинные, как китайская стена. И главное — теперь в них и вода холодная, и удобства в доме, централизованные! Для полутора сотен семей, которые ютились в летних домиках и времянках, это настоящие хоромы. Короче, гляжу на эти стены и думаю: всего полгода назад здесь был пустой берег, а теперь — улицы, люди, жизнь!

Утром встретились с Баженой у ее больнички. Она отпросилась у Пастуховой — та ворчит, но отпускает ко мне. Мы теперь почти не расстаемся. Когда она не на работе а я не на службе, конечно! После того вечера... Ладно, не буду об этом. Главное, что с ней хорошо. Спокойно.

На площади к обеду яблоку негде было упасть. Наши, ну кроме тех, кто охранял город, местные из окрестных весей, смоленские купцы на санях с товаром приперлись — нюх на торговлю у них звериный. Дома стоят ладные, бревна светлые, смолой пахнут. Наличники с резьбой — плотники у аборигенов в этом деле мастера — залюбуешься. Бажена смотрит, головой качает: 'Лепо у вас. Не то что в наших весях — курные избы да темень'.

Потом на крыльцо одного из домов тяжело поднялся Чепанов. Ему за семьдесят, но сегодня он даже в новом полушубке стоит прямо, руку в карманах прячет — видно, мерзнет старик. Дождался тишины и говорит про то, что мы здесь всерьез и надолго. Что в старом мире люди в долги влезали на три жизни вперед за такое жилье, а мы своими руками за полгода отгрохали. Что у нас уже больше тысячи жителей, школа, больница, баня, лавки, торговля с Киевом и Смоленском, даже купцы из Ширвана приплывали. Короче, не выживаем, а живем полной жизнью. Народ зашумел, захлопал. А Чепанов под конец объявил:

— Но сегодня не только работа. Сегодня — праздник. И для вас наши умельцы приготовили подарок. Давайте встречайте! Первый самодеятельный театр Мастерграда!

Мы с Баженой переглянулись. Я ей ничего не объяснял — сам до конца не понимал, что сейчас будет. А потом на площадь выехали сани, поперек поставили, и на них двое. Одного я знаю — Трофим Владыкин, с которым мы в разведку ходили, вечный балагур. Его жена тогда у причала такой скандал закатила, что будь здоров! А он ничего, жив-здоров, уже на сцене выступает. Под куртку подушку, что ли, засунул, живот изображает. И парень местный, Ждан. Говорят, он у себя в веси потешником был.

И началось такое...

— Живы ли, люди добрые? — как гаркнет Ждан басом.

— Живы, пока ты орешь так! — рявкнул Трофим.

Толпа грохнула. Бажена прыснула в кулак. А они дальше сценку сыграли про то, как у местного купца Мала (это они сами придумали или был такой?) заболела жена и он пошел искать зелейника — жене помочь, да повстречал по пути потешников. Те и пообещали помочь его горю, но не просто так, а за две шкуры лисьи. Посадили купца в мешок, явились к жене якобы с вестью о смерти мужа. А она, стерва, вместе с любовником радуется этому. И тут купец из мешка вылезает — живой и здоровый! В финале он ловит любовника, выгоняет его в окошко (тот аж 'чуть головы не сломил, на карачках ползая') и щедро благодарит потешников 'за правду великую'.

И тут кто-то в толпе как гаркнет: 'Лобан! Вылитый купец Лобан!' А этот Лобан смоленский — он пирогами у нас торговал, частым гостем был, и знали его многие. Тут хохот просто стеной стоял. Бажена вцепилась мне в руку и смеется до слез, щеки на морозе раскраснелись — ну красавица, сил нет. Я сам давно так не хохотал, но она как-то так искренне, по-детски, что у меня сердце на миг замерло. Какая же она несмотря на все свое колдовское могущество наивная и чистая! Словно ребенок!

Потом еще пару сценок показали. Как смоленский купец пытался обмануть мастерградского (а тот — ну вылитый дядя Ашот, даже бороденкой трясет похоже), хотел шкуры плохие подсунуть, да вместо этого не только хорошие отдал, но и еще одну лисью сверху за обиду приплатил. Знай наших! Потом номер про самогонщика из местных был. Правда, непонятно, откуда он аппарат взял, но смешно до упаду.

Потом вынесли прямо на площадь столы — благо морозец небольшой. Градуса 2-3 мороза не больше. А на них угощение: пироги, копченую рыбу и мясо ну, и медовуху местную и пиво легкое местное. Короче пир был горой! Вскоре смотрю такой, мужики по одному потянулись домой. Вернулись уже с домашними разносолами, а под столами появились бутылки с самогоном. Шум, разговоры, вскоре и песни запели — наши из покинутой России. Короче было весело.

Начало темнеть, когда мама утащила домой папу — тот изрядно наклюкался и пытался плясать вприсядку под балалайку. А мы с Баженой тихонько собрались и ушли к ней. Да ну их, с их пьянкой. Посидели у нее в светелке, пили травяной настой с малиной и молчали. И так хорошо было, тепло и тихо, после всего этого шума и гама. Я смотрел, как она губы обжигает о кружку, и думал, что дома, наверное, это и есть — не стены, а когда рядом есть кто-то такой.

В уютной комнатке Бажены было тепло и пахло сушеной малиной и мятой. Она уже совершенно привычно зажгла лампу, скинула шубейку и повернулась ко Егору, все еще улыбаясь, с раскрасневшимися на морозе щеками.

— Ну чего ты стоишь? Проходи, Егорушка. Или так и будешь в дверях столбом стоять? — произнесла на удивительной, певучей смеси русского и древнеславянского.

Он и правда стоял как вкопанный. Потому что вдруг понял: все. Дальше тянуть нельзя. Не по-людски это.

— Бажена... — голос предательски сел. Он откашлялся. — Присядь. Поговорить надо.

Она сразу перестала улыбаться, всмотрелась в мужское лицо. Глаза светло-серые потемнели, словно речная вода в грозу, и в них тревога зазмеилась.

Они присели на стулья около маленького столика.

— Что случилось? Али беда какая? Занедужил?

— Беда, — кивнул он. — Такая беда, что жить без тебя не могу. И не хочу.

Она замерла. Даже дышать перестала, кажется.

Егор полез во внутренний карман куртки, где у него уже две недели лежало то, что он берег как самое дорогое. Маленькая коробочка, обернутая в чистую тряпицу. Пришлось отдать месячную зарплату спецназовца, а она у него неплохая, но оно того стоило! Это кольцо из тех самых запасов, что нашли в ювелирном.

Развернул тряпицу, открыл коробочку. Бажена ахнула. На темном бархате лежало тоненькое золотое колечко с маленьким камушком, который тускло блеснул в теплом свете керосиновой лампы.

— Кольцо. Обручальное. В моем мире, — голос снова сорвался, Егор сделал вдох. — В моем мире, если мужчина любит женщину и хочет быть с ней навсегда, он дарит такое. И просит стать его женой.

Он вытащил его из коробочки — пальцы слушались плохо, дурак дураком — и взял девушку за руку. Ладонь у нее была теплая и чуть шершавая от травяных сборов.

— Бажена, я понимаю, что у вас тут все иначе, — голос дрогнул. — Но я человек из другого времени. И по-другому не умею. Я тебя люблю. Так люблю, что даже представить страшно, как я без тебя раньше жил. Выходи за меня замуж.

В каком-то полуметре от себя он увидел ее глаза, уловил запах совершенно ему незнакомых трав, и хоть голова у него слегка закружилась, Егор за короткие мгновения прочел в бездонно серых глазах, что она его великолепно поняла, но согласна принять условия игры.

Она смотрела то на кольцо, то на него, и в глазах у нее блестело.

— Егорушка... — выдохнула она. — Глупый ты... Краса какая... Никогда такого не видала. У нас веночками обмениваются, да на капище перед Родом клятву дают.

Он притянул ее к себе, обнял. Она уткнулась носом ему в грудь и замерла. Хорошо так, тепло. Домом запахло.

— Только... — вдруг сказала глухо.

Егор напрягся.

— Что?

Отстранившись, она заглянула ему в лицо снизу-вверх, и он увидел в ее глазах неподдельную тревогу.

— Ты не все знаешь, Егор. Я согласна. Всем сердцем согласна. Но просто так, по-вашему, нельзя. У нас род. У меня старший в роду есть. Он должен благословить. Без его слова — нельзя.

— Старший? — переспросил Егор. — Это кто? Отец твой? Мать? Они же умерли!

— Да, — она покачала головой. — Батюшка давно умер. Мати — в Навь ушла, когда я малой была. Старший — Деян. Ведун. Новый верховный жрец славянского капища. Он на севере живет, далеко. И если он скажет 'нет'... — она запнулась.

Егор присвистнул. Жрец. Ведун. На севере. Легче не становилось.

— Далеко — это как? — спросил он, уже прикидывая, сколько дней пути.

— Далеко, — вздохнула Бажена. — Верст четыре сотни, а то и больше. За лесами, за болотами, у Синего камня.

Егор мысленно выругался. По рекам да волокам это все пятьсот будет. Это минимум пара недель только в одну сторону. Да и не отпустит его никто в одиночку — слишком опасно!

— Слушай, — он взял ее за плечи. — А может, он не узнает? Ну, благословение заочно?

Она улыбнулась грустно так:

— Узнает, Егорушка. Он все знает. Он же ведун. И если без спроса — беда будет. Детей нам не видать, счастья не видать, все прахом пойдет.

Он вздохнул. Ну вот, только все хорошо стало — и на тебе.

— Ладно, — сказал твердо. — Значит, пойду к твоему Деяну. Найду его, поговорю по-хорошему. Человек я не бедный, подарки возьмем. Объясним все. Авось поймет...

Бажена перебила его, схватив за руку.

— Говори, где искать, — кивнул Егор.

— Так тропа есть... — начала она и запнулась. — Только вот что, Егор. Это далеко.

— Я понял. Завтра с утра пойду брать отпуск...

— Нет, — перебила она. — Это очень далеко, но ежели по тропе — полночи.

Он замер.

— В смысле — полночи? Пятьсот верст за полночи? Это как? На лыжах-рекордсменах?

Она улыбнулась, и в улыбке этой было что-то такое... древнее.

— Ты в моем мире, Егорушка. Здесь тропы не все одинаковые. Есть тропы — для людей, а есть — для тех, кто ведает. Ежели со мной пойдешь придешь к сроку. Только с чистым сердцем идти надобно, а то Леший водить будет.

Она тряхнула волосами. Черт, эти волосы... Как крыло ночной птицы. Только рыжие. А глаза... бездна, серая, зовущая...

Егор сглотнул. Леший, тропы, полночи... Ну нормально, вписываюсь в местный колорит.

— И что мне делать? Просто идти?

— Просто иди, — кивнула она. — И думай обо мне. И о том, зачем идешь.

Егор посмотрел на нее, на серые глаза, на золотое колечко на пальце — и понял, что теперь точно никуда не денется. Пойду хоть к черту лысому, хоть к самому Перуну. Ради нее — пойду.

— Одевайся, да нож возьми. Не принято у нас безоружным быть, — она протянула Егору кухонный нож в ножнах. Основательный такой — холодная, узорчатая смерть, выкованная из стали. Его подарил Архипович за то, что избавила от застарелых болей в спине.

Пока Егор одевался, накинувшая на плечи тулуп Бажена нетерпеливо постукивала ножкой.

— И как мы на эту твою тропу попадем?

Девушка загадочно улыбнулась, подошла к русской печи, занимавшей полкомнаты, и на мгновение замерла, протянув руку к стене с сосредоточенным лицом, — и тогда ее ладонь засветилась ровным, холодным, белым светом, словно под кожей вспыхнула лампа.

С резким, хриплым выдохом, с каким каратист ломает плиту, присела, выставив аппетитный задок, и описала ладонью в воздухе широкую дугу метра два в диаметре. Треск, резкий, словно ломали ветку. Там, где прошла рука, повисло сияющее кольцо, будто в пространство врезали светящийся обруч. Бревенчатая стена в пределах круга стала стремительно чернеть, ее поверхность словно затрепетала, запрыгали искры — крошечные молнии, рвущие ткань пространства. Из круга пахнуло морозной свежестью и еловым духом, открыв сплошной темный лес, где в полосе лунного света то показывался непроницаемо черный силуэт громадной ели, то вдруг появлялась белая колоннада берез, то на прогалине на фоне белого, распавшегося на куски лунного неба тонко рисовались голые ветки осин.