Князь Барбашин 4

Покачиваясь в седле, аристократ думал не только о предстоящей встрече и горько сожалел о совершённых ошибках. Ах, если бы он мог повернуть время вспять! Тогда бы он не отмахнулся так просто от предупреждений русского князя и, возможно, не потерпел бы того позорного поражения, что поставило крест на всех далеко идущих планах. Но кто мог знать, что адмиралы Ганзы будут думать также, как этот русский аристократ? Хотя Кристиан и предупреждал его в личных беседах, что посол московского владыки не так прост, как пытался казаться, но Северин до последнего так и не раскусил юнца. И только попав на русскую службу и поняв, что этот князь по-настоящему сотворил, он понял, как был слеп. В Европе, конечно, довольно сильно интересовались Русью в последние полвека, но эти жители лесов оказались большими умельцами пускать пыль в глаза. И понять кто за что у них отвечает было для стороннего человека довольно сложно. Только влившись в мир русской знати, Северин начал многое понимать и смог оценить тот гигантский вклад, что сделал его товарищ по морской судьбе для этих вчерашних лесовиков. При этом он, в отличие от Северина, не шёл проторенной дорогой и многое, что делалось под его руководством необходимо было творить с нуля. Хотя, возможно, это и позволило русским на многое взглянуть по-иному, не зашорено. И оттого-то многое, что тут считалось само собой разумеющимся, было невиданным новшеством для Европы. Однако Северин мог сам оценить невероятную манёвренность шхун, и силу, и мощь линейных кораблей. Хотя со многим он был всё же не согласен. Взять ту же гигиену: просвещённая европейская наука в последние годы смотрела на подобные вопросы совсем иначе. И не русским, которые свой университет всего несколько лет назад открыли, спорить с матёрыми грандами. Но вот того, что касалось войны, особенно войны на море он оспаривать не спешил. А вникнув в суть предостережений (князь как-то посвятил целый вечер тому конфузу), он был точно уверен, что, не прислушавшись тогда к ним, он совершил огромную ошибку. И тем самым подверг тяжелым испытаниям женщину, которую нет, всё-таки ещё не любил, но к которой испытывал огромную симпатию. Густав ведь не был глупым юнцом и прекрасно понял, что лучший способ убрать Кристину с политического поля это превратить её из "вдовы Стена Стуре" (а значит и лидера партии Стуре) в жену верного родственника короля. И потому в обмен на свободу ультимативно потребовал, что бы она вышла замуж за его двоюродного брата риксрода Юхана Турессона Тре Росора, лорда Фалуна, риксрода и губернатора Нючёпинга. Северин не ведал, что в иной истории эта затея полностью удалась и о Кристине спустя совсем небольшое время забыли и в политических раскладах более не учитывали. Однако в этот раз всё пошло не плану. Да, на Рождество 1526 года они официально обручились, вот только летом свадьбы не состоялось. Благодаря одному чудесному зелью всё лето и осень 1527 года Кристина пролежала в постели, находясь на грани жизни и смерти. А тем временем её старший сын, пятнадцатилетний Нильс, поднял восстание в Даларне. Увы, восстание не задалось с самого начала, но для судьбы Кристины это уже не имело никакого значения.

Когда несколько лет назад русский князь, превратившийся за эти годы из юнца в молодого и уверенного в себе мужчину, предлагал свой план, Северин не был уверен в его успешности. Однако авантюрная жилка не позволила ему отказаться от предложения. А потому, едва столкновение с Ганзой превратилось в полноценную каперскую войну, он, вспомнив былые обиды, неплохо отыгрался на любекцах, захватывая их корабли по всему Балтийскому морю. Да, большую часть призов он продал (кому нужны неповоротливые когги и хольки, когда есть европейские каравеллы или русские лодьи с расшивами?), но кое-что себе всё же оставил. Захваченные же товары, проданные пусть и по низкой цене, позволили получить столь нужный для найма людей капитал. Правда с наёмниками было не всё так просто, их буквально насосом выкачивали события, происходящие в жаркой Италии, но ему лишь нужно было добраться до Висбю, жители которого уже не раз пожалели, что тогда, в 1525 году согласились на условия Любека. Сейчас даже трудно было представить, кто же больше ненавидел столицу Ганзы — он, Северин Норби, или висбючане. И потому захват столицы острова произошёл практически без сопротивления. А тех жителей Любека и их припевал, что не успели сбежать, под радостные крики и улюлюканье толпы просто и без затей повесили на городской площади.

Конечно, безропотно снести захват своих владений датский король не мог, вот только флот Дании после увода кораблей Кристианом так и не восстановился. Всё, что имел Фредерик от былого величия — четыре боевых корабля. Что было мало для полноценной десантной операции. Да и вновь коронованный норвежским королём Кристиан не позволял распылять силы. В дело, конечно, немедленно вмешался Любек (а кто бы мог подумать иначе), но и его силы не были безграничны. Так что едва на горизонте появились голландцы, сильно обиженные действиями ганзейских каперов, как датско-ганзейская коалиция превратилась в того самого буриданова осла, не ведая, с кем первым сражаться. Впрочем, положение Норби было всё же не таким основательным, чтобы сдержать объединённые силы врагов, если они вздумают отбивать Готланд. Однако разорительный рейд ганзейских молодцов по голландским берегам в духе Перо Ниньо заставил тамошних купчишек растрясти свою мошну. Часть этих денег досталась Кристиану, чьи силы напрямую угрожали Копенгагену. Остальные же пошли на оснащение второй эскадры, что должна была усилить голландский флот в Проливах. И в последнем письме король вызывал его к себе вместе со всеми кораблями, явно собираясь дать решительный бой датско-ганзейскому флоту. Причём герцогу была уготована явно не второстепенная роль. И это было правильно! Конечно, Клемент и прочие капитаны были неплохими моряками и каперами, но флот, это вам не погоня за торговцами, и потому далеко не каждый капер был способен стать адмиралом.

Но всё это будет чуть позже, а пока маленькая кавалькада въехала в ворота чьего-то имения и первым, кого увидал Норби, была она. Фру Кристина стояла на небольшом балконе и внимательно рассматривала гостей. В лучах заходящего солнца она была особенно прекрасна...

Вот только разговор с этой женщиной получился сложным. При всём своём уме, Кристина была женщиной излишне гордой и вскоре Норби понял, что план, разработанный где-то в Москве, летит ко всем чертям. Переезд в бывшие владения Стуре в Финляндии показал, что финны оказались куда более лояльными вассалами, чем шведы. И Нильсу стоило сразу, едва подлецы из Даларне продали его Густаву, сразу перебираться сюда, а не таскаться почти год по горам, нанося войскам Вазы булавочные уколы. Ведь здесь под его руку довольно быстро встало почти десять тысяч человек, что превратило Нильса в весомую силу. Правда города (оплот финской экономики) пока что не спешили признавать Стуре своим повелителем, но переговоры велись. И переговоры вполне успешные. Так что Кристина была настроена весьма решительно и соглашаться на предложение, принесённое ей Норби, не спешила, так как считала, что русские требуют излишне много. Да и не воспринимали в Швеции Русь как силу, помня, что за последние триста лет, не смотря на все поражения, что иной раз наносили русские шведской армии, граница по итогу всегда сдвигалась на восток. Так зачем гордой шведской аристократке идти на поклон к такому сюзерену? А если и впрямь хотят помочь правому делу, так пусть снизят стоимость того оружия, что полулегально продают купцам на границе. С такой помощью никакой казны не хватит. На подобный пассаж Норби ответил словами князя, что это личное дело отдельных неравнодушных граждан и влиять на их порыв русский государь не может. Чем вызвал понимающую усмешку на прелестных устах.

В общем, переговоры Северин провалил. Всё, на что согласилась Кристина, это подумать над его предложением и передать условия своему сыну, который сейчас был в стане восставших. Вопрос о бракосочетании был ею проигнорирован. Пока сын не завоевал себе хотя бы герцогскую корону (а мысль признать Финляндию герцогством ей понравилась), ей лучше оставаться "вдовой Стуре", чем чьей-то женой.

На следующий день Норби покидал имение с печалью в сердце. За краткий миг повторного свидания Кристина Юлленшерна полностью очаровала его и её отказ больно ранил немолодого уже царедворца. Даже провал переговоров так не бил по самолюбию, как этот отказ. От былых чувств, которыми были переполнены её письма, не осталось и следа. Видимо слишком много времени прошло с тех пор.

Только оказавшись в море, адмирал пришёл в себя. Солёный ветер словно сдул женские чары, и герцог вновь смог заняться делами. А их у него и без финской миссии было достаточно много. Зайдя в Висбю, он собрал в один отряд все свои четыре боевых корабля и, взяв с собой старшего сына и наследника, направился к Зеландии, возле которой собирались в единый флот голландские и норвежские корабли...

* * *

*

Переход от Лесоморска до неведомой земли, которую на русских лоциях уже именовали как Югороссия, выдался не из лёгких. Едва эскадра спустилась на несколько градусов южнее, как была обнаружена португальским отрядом из двух каравелл и одной каракки. Точнее, русские, благодаря оптике, обнаружили их значительно ранее и заранее разбились на два отряда, обхватывая португальцев с двух сторон. Так что, когда те смогли, наконец, подсчитать соотношение сил, всё для них было уже предрешено. Однако недаром португальцы считались на данный момент первыми моряками в мире. Бой хоть и закончился их полным разгромом, однако на избиение младенцев, как это часто случалось при встрече с ганзейцами, не походил ни разу. Португальцы дрались до последнего, и только более совершенные пушки и тактика спасли русские корабли от тяжёлых повреждений.

Памятуя тактическое наставление, Панкрат первым делом забрал у противника ветер и теперь, чтобы отстреляться самыми большими, а оттого и самыми разрушительными орудиями, португальцам приходилось поворачиваться к русским носом или кормой (где данные орудия и располагались, копируя галеры), пересекая тем самым линию ветра, что явно не шло на пользу ходкости. Мощь же бортового залпа у португальцев была слабее (всего две тяжёлых пушки на борт против восемнадцати русских), к тому же большая часть ядер ими используемая была высечена из камня. И нет, это вовсе ни о чём не говорило, в конце концов, каменные ядра применяли ещё и в семнадцатом веке, а турки так и вовсе дожили с ними до девятнадцатого. И мощи им было тоже не занимать. Так в иной реальности одного гранитного ядра хватило, чтобы пустить на дно красу и гордость английского флота "Мэри Роуз". При этом у каменного ядра были и свои преимущества: при встрече с препятствием он часто разрушался, давая лишние осколки, поражающие личный состав и создавая в борту рваные отверстия с грубыми краями, что значительно затрудняло работу судового плотника. Но всё же способность пробивать чужой борт у чугунных ядер была выше. Отчего русские пушки могли прошивать португальские борта метров с двухсот (если попадали), в то время как португальцам, чтобы добиться подобного, требовалось почти вдвое сократить эту дистанцию, чего русские, как можно догадаться, им всеми силами старались не позволить. И это и предрешило исход боя. Но всё равно первая каравелла ушла на дно лишь спустя два часа после первого выстрела. На исходе третьего часа затонула вторая, а вот каракка продержалась целых пять часов, пока не исчезла с поверхности океана вся в пожарах и пробоинах. Победа была полной, но Руднев остался ею весьма недоволен, считая, что экипажи действовали недостаточно слаженно. И потому велел усилить ежедневные тренировки. Ведь там, куда они шли, португальцы могли вставить не три, а куда большее количество кораблей. Перераспределить же артиллерию, поставив большие пушки по бортам, и вовсе было делом нескольких дней. Так что от слаженности действий кораблей и выучки команд в грядущих боях будет зависеть очень многое...

Между тем плавание шло своим чередом. При входе в тридцатые широты произвели утепление кораблей. Переносные чугунные печки, которыми согревали помещения в особо холодные ночи, были теперь поставлены на подготовленные заранее места и тщательно укреплены. А их трубы были выведены в люки, накрепко задраенные и оббитые смолёной парусиной для того, чтобы предотвратить попадание внутрь лишней влаги. Для прохода же экипажа с верхней палубы были оставлены люки в носу кораблей. Ими можно было пользоваться постоянно, открывать ж остальные можно было только в критической ситуации и с разрешения вахтенного командира. И надо сказать, что мера оказалась вполне действенной, всю последующую дорогу в кубриках было относительно тепло и не сильно сыро.

А вот пресловутая тридцать седьмая параллель встретила эскадру неприветливо. Уже на второй день барометр начал падать и на кораблях принялись готовиться к шторму. Дополнительно усилили обвязку всех принайтованных вещей, включая шлюпки, укрепили боковые тали пушек, натянули покрепче ванты и уменьшили парусность. Но шторм есть шторм. Ярость стихии обрушилась на караван уже на следующий день и практически сразу раскидала корабли в разные стороны. Так что пришлось потерять пару седмиц, собираясь у острова Круглый (который в этой реальности вряд ли уже станет Амстердамом). И всё равно дождались не всех. Возможно, они просто не смогли увидеть нужный ориентир, и потому решили самостоятельно идти ко второму месту встречи у берегов Югороссии. Или сразу к поселению на южном берегу острова Ява, где когда-то зимовал отряд Гриди Фёдорова. Верить же в то, что не пришедшие к месту сбора суда стали жертвами океана, никому не хотелось. Всё же корабли были достаточно новыми и сделанными на совесть. Это для Балтики и портов Северной Европы зачастую использовали для обшивки сосновые доски. Океанские же суда делались из дуба. По крайней мере, военные так уж точно.

В общем, простояв достаточно долго у неприветливых островов, Панкрат велел эскадре сниматься с якоря и плыть дальше.

Погода, словно извиняясь за прошлое буйство, всё последующее плавание стояла на загляденье. Ветер дул ровно, вдоволь наполняя гудящие паруса, и до югоросских берегов добрались достаточно быстро и без потерь. А вот здесь им, как и экспедиции Лонгина, пришлось изрядно побороздить окрестные воды, нанося эскизы берегов на карту. Частые остановки для более тщательного снятия координат, отнимали много времени, но Панкрат, в отличие от торговцев, ничего не терял. Однако внял многочисленным просьбам старшего из них и велел прекратить исследования, взяв курс на запад.

Эскадра не спеша обогнула большой выступ с песчаным устьем реки, где устроила небольшую остановку для пополнения воды, во время которой разведчики обнаружили пустую стоянку местных туземцев. Сами аборигены предпочли с незнакомцами не встречаться, и потому заблаговременно ушли в леса, где их никто искать не собирался.

Ну и пока набирали воду, успели достаточно хорошо присмотреться к окружающей местности. И надо сказать, что будущим колонистам она пришлась весьма по вкусу, однако Панкрат, как глава экспедиции, высаживаться не спешил. Ведь за всё то время, что они простояли близ устья реки, получившей имя Пожня, в честь речушки, на берегу которой родился и вырос адмирал, они никаких лебедей не встречали. А вот посланный на север эскадренный разведчик "Скороход" вернулся с вестью, что нашёл место, где действительно живут лебеди. Да не абы какие, а чёрные! В инструкции же прямо было сказано организовать острог на реке с лебедями. Так что, закончив пополнять запасы, флот снялся с якорей и, преодолев разделяющее две реки расстояние, вновь остановился, чтобы высадить в устье Лебяжьей реки семьи первых поселенцев с их скарбом, запасами и скотом.